Севастополь в огне. Корабль и крест

Кэтрин подняла Баярда на дыбы и снова с диким криком бросила его в галоп по самой кромке прибоя.

Черкесский аул, Кавказ

На дне земляной тюрьмы лежала большая охапка гнилой соломы. Федор Чиж сидел на ней и наигрывал на самодельной скрипке щемящий старинный мотив.

Немногочисленные ноты простой мелодии то собирались вместе, то разлетались куда-то далеко. Это была песня про любовь, ту самую горячую казацкую «любву», от которой разом закипает кровь и нет никому спасения.

Чиж вроде бы был полностью поглощен своим делом, но его полузакрытые глаза отчетливо увидели тень, мелькнувшую на стене зиндана.

По стене снова прошла тень, и к ногам Чижа упал конец веревки. От неожиданности он замер, потом осторожно подергал за нее и убедился в том, что она держалась крепко.

– Чего ждешь? – спросила девушка на черкесском языке и снова мелькнула у края как встревоженная птица.

Чиж вскочил на ноги, еще раз дернул за веревку, подвязал на пояс скрипку и быстро полез наверх, раскачиваясь и упираясь ногами в каменистые стенки зиндана.

Веревка была привязана к двери амбара, стоявшего на краю аула. Глинобитные сакли этого селения укрывались плетеными изгородями, лепились по склону горы, расходились тремя узкими улицами в разные стороны. У коновязи, устроенной рядом с самым богатым и большим домом, перебирали копытами несколько лошадей. Чиж сразу заметил, что две из них были оседланы не так, как это делают черкесы.

Он мгновенно осмотрелся и только теперь увидел у изгороди молодую черкешенку.

– Спасибо, сестра! – сказал Чиж и поклонился ей в ноги. Он говорил на кумыкском языке, который так или иначе понимали все жители Кавказа.

– Беги, Иван! Ты хорошо играл. Как замиримся, приходи еще.

– Да исполнятся все желания твоей души! Как зовут тебя?

– Маликат.

– Я не забуду твоего имени! – сказал Чиж, еще раз поклонился, перепрыгнул через изгородь рядом с Маликат и растворился в высокой траве за саклями.

Федор Чиж был пластун, потомок запорожских казаков, переселенных Екатериной Великой на Кубань. Они сразу оценили все преимущества одежды и оружия местного населения и за полвека соседства с горцами стали почти неотличимы от них. Это, конечно, не касалось их чисто славянских лиц и родной речи.