Семеро Тайных

Олег вздохнул, по телу прошла холодная волна. Это странник слаб и голоден, как птица, но, как птица, и свободен. А князь обязан и сам упражняться с мечом, и воинов упражнять, и за боярами следить, и кордоны укреплять, и подать не упустить, и пастбища расширить… и много-много такого, что не даст голову поднять к небу, а не то что раскинуть мыслями о вечном и нетленном. Мозгами раскинуть может, на то и воин, а вот мыслью княжеским рылом не вышел.

Ему кланялись уже как князю, что побил самого Крутогора, это великий герой, конечно, но герою можно шубу с княжьего плеча и поди охраняй кордоны, чтобы чужих бил, а в своем граде не буянил, мужних жен не бесчестил.

Олег видел везде поклоны, вытаращенные в любопытстве и почтении глаза. Иные кланялись чересчур усердно, старались попасться чаще, чтобы заприметил.

Не поклонился только князь соседних земель… мерзавец, что он о себе думает? Или не знает еще о судьбе Крутогора, что тоже считал себя великим героем? Кто кланяется, к тому милость, кто не поклонится – того надо наклонить так, чтобы сапоги ему поцеловал. И другие князья узрят, что с покорными да послушными он добр и ласков, а с дерзкими да гордыми, да-да, с теми сумеет говорить на другом языке.

– На другом, – повторил он вслух, чувствуя, как кровь ударила в голову, а кулаки сжимаются сами по себе. Если понадобится, то и магия поможет… Что-то умеет и без обучения! Змея вызвать ли, огненный ветер, а то и землю трескануть…

Трубы гремели все мощнее, громче, в медном реве слышались ликующие крики победителей, лязг мечей, сухой стук стрел о деревянные щиты, ржание горячих коней, крики воинов и сладкие хрипы умирающих врагов.

Вдруг слух болезненно царапнуло. Он вздрогнул, огляделся. Он стоял с перекошенным лицом у окна, видно и слышно трубачей на городских воротах, те покраснели от натуги, щеки раздуты, как переспелые тыквы, глаза от усердия выпучены, как у сов. Один то ли от усталости, то ли слюней напустил в медное горло, как голодный пес при виде сахарной кости, но начал выдувать не в лад с другими.