Сулла бы одобрил

Молодой с жаром огрызнулся:

– Но что-то делать надо? Видим, кто где ворует, кто подличает, кто сидит только для того, чтоб по папиной протекции хапнуть звание вне очереди?

– Справимся, – сказал бывалый. – Постепенно. Сам знаешь, цифра на марше, видеокамер на улице больше, чем ворон, каждый шаг пишется, анализируется, кол им в задницу! Скоро скрыть совсем ничего и никак. Зато преступности каюк, и наш бардак рассосется.

Молодой сказал с безнадежностью:

– Когда это еще! А живем здесь и сейчас.

– Скоро, – заверил бывалый.

Молодой посмотрел на него с заметной злостью на лице.

– Не дождемся, если будем только ждать!.. Надо участвовать.

– Чины у нас не те, – напомнил бывалый. – Мы исполнители. И то ме-е-е-елкие!

– Вот и надо исполнять закон, – отрубил молодой. – Как хочешь, а я… Выгонят так выгонят.

Я посмотрел на него с понятным сочувствием. Бывалый тоже мог быть таким же кристально честным и правильным, спасибо родителям, но жизнь согнула, заставила считаться с реалиями.

Помочь бы тебе, парень, мелькнула мысль. Но как? Разве что поставить на тебе метку, чтобы в трудный момент явиться и… но что могу? Мир огромен. Если говорить начистоту, лучше помогать генералам, чем рядовым, пользы будет больше.

Но и рядовых оставить вот так, если могу помочь, нехорошо.

С другой стороны, животному помочь легко, человеку куда труднее. К тому же житейская мудрость твердит, человек сам кузнец своего щастя, а утопающий должен двигать руками, а не ждать катер со спасателями.

Но все-таки помогу, мы должны помогать друг другу. Даже муравьи помогают, потому и стали властелинами мира.

Мелькнула соблазнительная мысль, чего это я с такой мощью хочу помочь простому полицейскому исполнять свой долг, это же песчинка! Я могу двигать глыбы, а то и горы, но… я только выгляжу молодым атлетом, на самом деле я старый, мудрый и настолько много повидавший, что уже вообще готов опустить руки, как тот бывалый полицейский, и ждать, когда оно само собой рассосется.

Франсуа де Ларошфуко сказал в свое время, что никакие войны не длились бы так долго и с таким ожесточением, если бы была права только одна сторона.