Откровение

Томас вскрикнул в изумлении и страхе:

– Какое обещание? Вы с ума сошли! Этому… этому разрубленному и осмоленному в аду кабану… да где там кабану – гнусному подсвинку?

Рыцари отводили взоры. Макдональд развел руками, голос старого рыцаря был полон достоинства и печали:

– Ты – король. Мы готовимся присягнуть тебе в верности. Но и ты присягнешь нам! Ты принесешь присягу защищать, вершить суд праведный и скорый, быть верным слову, блюсти заветы рыцарства и чести… А этот обгорелый, как ты его назвал, он все еще рыцарь.

Томас сцепил зубы. Да, он однажды даже лесному черту всю ночь пояс шил, потому что на вопрос за спиной: «Кому шьешь?» – брякнул сдуру: «Черту!» – и вынужден был держать рыцарское слово, но одно дело – отдать пояс, другое – любимую женщину!

Он в отчаянии огляделся. Калики нет, пьянствует с челядью. Хотя понятно, что посоветует: да пошли, мол, этого смоленого в то место, где черное солнце светит, только и всего! Какое еще слово? Да еще перед мертвяками? Побывал бы в рыцарской шкуре… Хуже того – в королевской.

– Я обещал, – проговорил он с трудом, – хоть и несколько опрометчиво… рыцарю, но за обещанным явилась какая-то осмоленная свинья из преисподней. Пусть рыцарь и приходит, тогда и поговорим.

Он перевел дух, огляделся. Все сгрудились у стен, женщины прятались за спины могучих рыцарей. Гудвин, черный как ночь, проскрежетал страшно:

– Разве… меня… кто лишал… рыцарского звания?

Томас отпарировал:

– Сейчас соберем совет и лишим! Только и всего.

– Не… сможешь, – ответил Гудвин. – Я… я… рыцарь.

Щека лопнула, мясо вывернулось багровыми краями, но кровь потекла черная как смола, а запах горелого мяса стал густым и едким. Женщины вскрикивали, выглядывали из-за спин мужчин. Макдональд кашлянул, покосился на благородного Эдвина. Дядя Томаса стоял бледный, губы вздрагивали. Он ощутил на себе взгляды, в лице было отчаяние, страстное желание помочь племяннику, но лишь вздохнул и сказал хрипло:

– Да и… De mortues aut bene, aut nihil…

А Макдональд, приободренный поддержкой ученого рыцаря, добавил с неловкостью:

– Да и не просто мертвый, умереть можно и от обжорства, а убитый.

Он умолк, Томасу показалось, что толстая дубленая кожа старого рыцаря чуть изменила цвет, словно бы престарелого боевого рака окунули в кипяток, но кличку назвать вслух не решился.