Контролер. Порвали парус

А можно по-человечьи?

– А я как сказал?

– Тогда по-женски, – сказала она сердито и, увидев выражение моего лица, уточнила с тяжелым сарказмом: – Для женского ума и понимания!

– А-а, – протянул я, – понял-понял… в общем, в вашем болоте никто ни о чем не заботится, как и всегда, но, когда надвигается катастрофа, все начинают бегать, как муравьи по горячему песку и… что-то да выбегивается. В данном случае сообразили, что дважды два не стеариновая свеча и даже не семь с половиной, и что нужно работать, иначе всем кирдык.

Она слушала внимательно, морщилась, дергалась, даже вздрагивала, но не перебивала, а когда я закончил, сказала угрюмо:

– И что ответишь?

– А ничего, – сказал я хладнокровно. – Здесь я с удовольствием подчиняюсь Остапу Шухевовичу, это же гений, а какого хрена буду подчиняться меднолобым идиотам?

Она напомнила сухо:

– Мещерский не идиот.

– Над Мещерским, – ответил я, – стоят те, у кого звезд на погонах больше.

Она сказала раздельно:

– За это время принято важное решение, Мещерский отныне будет отчитываться только перед президентом. Напрямую. Даже минуя Генеральный штаб. Доволен?

– Разумно, – ответил я как можно более равнодушно.

– Когда возвращаешься?

– А кто сказал, – поинтересовался я, – что возвращаюсь?.. Скажу тебе без ложной скромности, что я не просто доктор наук, но у меня в лаборатории зреет важное открытие… Да-да, буду не просто научным светилом, но и нобелевку получу, вообще подниму всю нейрофизиологию на ступеньку выше! Всю мировую нейрофизиологию, понимаешь!.

Она слушала, лицо медленно мрачнело. Молчание затянулось, я уже думал, что окончательно раздавил ее такой перспективой, с какой стати звезде мировой величины идти руководить каким-то отделом, о котором так никогда никому и не станет известно, но она вздохнула и сказала тихо:

– А ты помнишь, что сказал Стельмах насчет своей одаренности музыканта?

Я сдвинул плечами.

– Пример некорректен.

– Чего вдруг?

– Тогда шли войны, – напомнил я, – а сейчас Россия уже поднялась и снова на буржуев смотрит свысока.

– Сейчас весь мир Россия, – сказала она.

Я посмотрел на нее искоса, не упуская из виду ни очень серьезного лица, ни собранности всей фигуры.

– Фашистка, – сказал я.

Она поморщилась.