Изгой

Тебя эти разбойники не ушибли?

Он знал по родной деревне, что глубокие старики часто мерзнут, кровь уже не греет, потому бегом собрал сухих веток, разжег огонь прямо перед стариком, а сам еще побегал, набирая хвороста в запас.

Старик кряхтел, хватался то за бока, то, морщась, тер запястья. Похоже, разбойники сперва его хватали за руки, что-то требовали, куда-то пробовали тащить.

Олег чувствовал, что слишком суетится перед незнакомцем: почтительность к старости почтительностью, но это гадкое чувство беззащитности, когда вернулся страх, когда снова попытался прятаться за щит всесильной магии, когда снова ощутил себя таким же открытым для стрел и мечей… как все!

Внезапно эта мысль, что он «как все», одновременно и успокоила странным образом.

– До чего мир дошел, – сказал он, – даже в горах разбойники…

Старик покачал головой:

– Это не разбойники. Это селяне, их деревушка там в долине.

– Селяне? – не поверил Олег.

– Мирные, – не согласился старик. – Просто у них засуха. Они хотели, чтобы я подогнал им тучу с дождем. В старые времена я такое не раз проделывал… А они мне приносили свежее мясо. Я живу здесь, в горах.

Олег посмотрел по сторонам, зябко передернул плечами:

– Неуютное место.

– Здесь похоронена вся моя семья, – ответил старик кротко. – Все погибли… Четыре сына, богатыри и красавцы, две дочери, моя жена… равной которой не было на свете.

Краем глаза Олег заметил отесанные плиты, уложенные в ряд. Семь плит. На всех пламенеют, как свежепролитая кровь, только что сорванные цветы. Увядшие сметены в сторону, там глубокая расщелина, но она заполнена доверху этими красными лепестками…

– Прости, – сказал он с раскаянием, – что разбередил.

– Ничего, – ответил старик просто. – Есть раны, что не заживают. Ты лучше другое скажи… Вот бросился спасать и вершить правду, даже не зная, что там спряталось.

– Я не только волхв, – вырвалось у Олега.

– А кто еще?

Олег поежился, отвечать очень не хотелось, приходится признаваться в своей дурости.

– Еще и человек, – буркнул он. Поморщился. – Со всей его дуростью.

– Это да, – согласился старик. – Дурости в человеке больше, чем он сам. Как только и помещается?..