Фарамунд

Старый воин почесал в затылке:

– Еще как!

– Что?

– Погибших семь человек, но у них даже кошельки не срезали! Что за край непуганых идиотов? Мы собрали такие мечи… а двум кинжалам так и вовсе цены нет! Чтоб вот так побить, да не забрать хотя бы самое ценное… Ничего не понимаю.

Редьярд предположил:

– Кто-то спугнул?

– Похоже… Но тогда почему не ограбил тот, кто спугнул? Тоже непонятно.

– Тогда я выставлю двойные дозоры на ночь?

Тревор хмыкнул:

– Нас всего десятеро. Все валятся с ног.

– Ну, все-таки…

– Просто ложись спать, не выпуская из руки меча, мой мальчик.

Клотильда фыркала, отказывалась заниматься раненым, мало ли каких бродяг встретят по дороге, по одежде видно – разбойник, но когда Лютеция сама начала врачевать открытую рану на боку, служанка сдалась, отстранила юную госпожу.

– Все одно помрет, – ворчала она. – С такими ранами не выживают, госпожа… Вот не выживают, и все!

– Но милосердие нам зачтется, – возражала Лютеция. – Мы должны быть милосердными!

– Где ты видела в мире милосердие?

– Вот мы и должны нести его в этот жестокий мир…

– Эх, госпожа! Мало ты мир видела.

Раненый долго не приходил в сознание, но раны уже не кровоточили, хотя повозку трясло немилосердно. Клотильда под присмотром Лютеции перевязала бок чистыми тряпицами.

Вечером отряд расположился на ночевку, заранее выбрав открытое место у ручья. Костров развели два: один для благородной госпожи и ее служанки, другой для мужчин с их грубым хохотом и грубыми шутками.

Лютеция помогла раненому выбраться. Он сразу лег, отдышался, потом с помощью служанки и заботливо поддерживающей его юной девушки доковылял к ручью, попытался сесть, но завалился на бок. Все же дотянулся до ручья, жадно сунулся лицом в холодную воду. Клотильда выждала, бесцеремонно схватила за волосы:

– Эй, не утони!

С него стекали ручьи, он жадно хватал воздух, словно в самом деле едва не задохнулся. С усилием пытался сесть, но не сумел, упал навзничь. Глаза его уставились в небо.

Клотильда повернулась к Лютеции:

– Ночью помрет.

Послышались тяжелые шаги. Тревор двигался, как если бы дерево вздумало подойти ближе к ручью: медленно и основательно. Его совсем не старческие глаза сурово и с брезгливостью вглядывались в бледное лицо:

– Ну, можешь говорить?

Раненый часто дышал, грудь поднималась и опадала, как волны при буре.