Рыцарь – 2

Ведь я не понимал, от чего мой боевой товарищ умер, от местной болезни, или от выпитого зелья, вдруг враги умудрились вместо зелья регенерации, прислать мне яд?

– Прости дружище, это я виноват в твоей смерти, – искренне произнес я, опустившись перед телом на колени.

В очередной раз мой воин умирает, мучительной смертью, очередное имя будет высечено, на плите героев в моем родовом склепе. И все это моя вина, я в очередной раз оказался слишком слабым, что бы мой человек смог пройти вместе со мной, все выпавшие испытания и гордо поднять над собой голову, поверженного врага.

Я с печалью смотрел на безмятежное лицо фельдшера, он скорее всего был обречен, уже тогда, как первый раз вдохнул воздух этого мира, но все равно это моя вина, я должен был быть готов к этому, и обязан не позволить ему умереть.

Я бы наверно еще долго предавался меланхолии, если бы Александр, неожиданно не задрожал, содрогаясь всем телом, я отчетливо слышал, как хрустели его кости и сухожилия, как скрипели мышцы. Потом замер, будто ничего не происходило, но его голова слегка повернулась в мою сторону, а черные глаза, казалось, смотрели в саму душу.

Глава 4

– Саня как ты себя чувствуешь? – взволнованно спросил я.

В ответ военный вытянул руку и неожиданно сильно схватил меня за горло. Хватка у него была нечеловечески сильной, но все же, ему слегка не хватало силушки, чтобы просто так, меня придушить. Свободной рукой оформил легкий удар в челюсть, и скинул с себя руку. Схватив его за грудки, я с силой начал его трясти, и только потом участливо поинтересовался:

– Саня, очнись, ты меня помнишь?

– Бальмунд, что происходит, почему мне так, хреново? – хрипло спросил военный.

– Как ты себя чувствуешь? Больше не хочешь меня убить?

– Хочу, очень хочу тебя убить, а также, жажда мучит сильно, – тяжело отвечал военный.

Я достал из его разгрузки полную флягу, открыл ее и протянул больному, но тот неожиданной силой и яркостью, выбил флягу из моих рук, яростно прорычав:

– Кровь, я хочу пить кровь!

О боги, как-то все это слишком для меня, изменившийся, почти звериный голос фельдшера пробрал меня до печенок, столько в нем было ярости и жажды.