Магическая вспышка

– Знаком с хозяином одного заведения, где нариум в большом ходу, вот он мне месяц назад и рассказал о том, что вскоре надо будет продлевать договор, иначе у всех будут убытки, – произнёс Спайк, сидевшей в той же расслабленной позе, в которой месяц назад он отдыхал в том самом клубе. – Он мне тогда даже фамилию семейства клонизаторов[19 - Клонизаторы – люди, выращивающие и использующие клонов в своих целях, часто в целях эксплуатации на плантации.] назвал и имя парня, что приедет договариваться. Тебя ведь зовут… кажется… Люк, Люк Доккер.

Парень смотрел на дракона ошеломлёнными глазами. Ему ещё никогда не приходилось видеть парня, что знал бы о подпольных махинациях с нариумом не будучи притом участником сделок. Но это было и немудрено, у Спайка были три качества, которые помогали ему налаживать доверительные отношения с владельцами подпольных заведений. Это были криминальное прошлое, запретные увлечения и деньги. Последнее вообще делало его одним из самых ожидаемых гостей в барах и клубах.

– Да, всё верно, – сказал парень. – Меня зовут Люк Доккер. И да, мы успели продлить договор до того, как нас взяли.

– Вот и чудно, – произнёс Спайк.

Атикин осторожно посмотрел на него. Принца очень смущало, что дракон так много знает о запрещённом растении, об его поставках и о подробностях сделки.

– Спайк, а ты случаем сам не того? Не употребляешь? – спросил Атикин.

– Что? Нариум? Конечно, употребляю, странный вопрос. Знаешь, он добавляет блюдам некоторую пикантность, – отвечал Спайк, но в итоге заметил, что Атикин плохо его понимает, и пояснил.

– Ах, да драконы же плохо различают вкусы.

– Ну, а вот здесь я исключение из правил, – с лёгким высокомерием произнёс Спайк, – иначе бы я не добавлял бы в суп нариум.

Они продолжали ещё некоторое время беседовать о блюдах, делясь своими любимыми рецептами, но вскоре у Атикина от всех этих мыслей прихватило живот, так как последние две недели он ел только водяное пюре, а никакие изысканные творения поваров к нему в руки не попадали.

– И что нам тогда грозит?

Заданный Атикином вопрос был действительно очень болезненным для сидящих в этой комнате. Каждый из них представлял самое худшее, что способно было с ним случиться, но никто не высказывал никаких предположений.