Реформатор. Новый вор. Том 2.

Он вдруг захотел, чтобы девушка немедленно ушла, пока неистовствующий Савва про нее не вспомнил, не востребовал ее на алтарь греха.

«Ты не представляешь, – ответила девушка, – сколько на свете разных имен. Например, Мера или Малина. Я думаю, – склонилась над Никитой, уронив ему на лицо сначала мягкие мраморные волосы, а затем – пружинные мраморные груди с вишневыми пуговицами сосков, – тебе лучше повернуться к стенке. Спи!»

«Ложись со мной. Цена, – предложил Никита, надеясь на невозможное. Монгольфьер плоти вновь рвался в небеса.

 – Места хватит и для тебя, и для Меры, и для… Малины».

«Для всех места не хватит никогда, – грустно ответила девушка. – В принципе, душа не шире двуспальной постели… Вот только, – вздохнула, – человек почти всегда спит один, даже… когда не спит один, как сейчас твой брат».

Никита так сильно задумался над ее словами, что мысли незаметно (как ручей в реку, а река в море) перетекли в сон. Сон же, как известно, имеет обыкновение бесследно растворять мысли либо оттачивать их до необьяснимой остроты, так что поутру человек либо ничего не помнит, либо – не знает, что делать.

У Никиты во сне, видимо, случилось невозможное совмещение – растворившись, мысли отточились до необъяснимой остроты. Проснувшись, Никита одновременно ничего не помнил, не знал, что делать, проникал бритвенной мыслью в суть вещей.

У него закружилась голова.

Солнце светило вовсю.

Ни Саввы, ни девушек в номере не было. Номер был пуст и чист, как если бы ночная оргия приснилась Никите. Должно быть, они отправились на ночное (лунное) купание, которое незаметно перешло (перетекло, как мысли в сон) в утреннее (рассветное).

«Зачем тебе сразу три?» – спросил Никита у брата, когда наконец встретил его в столовой на обеде.

«Три? – удивился Савва. – Ты что, их было всего две!»

Наверное, подумал Никита, он забыл про третью со странным именем Цена. Какая-то его охватила светлая радость, что Цена осталась незадействованной в непотребном ночном действе.

«А две? Зачем тебе сразу две?» – Никита вспомнил, что душа должна быть не шире двуспальной постели.

У Саввы она получалась многоспальной. Хотя, если судить по не уходящей из его глаз печали. Цена была права: Савва спал (да и бодрствовал) в одиночестве, даже когда не спал (не бодрствовал) в одиночестве.

«В это трудно поверить, – задумчиво проговорил Савва, – но некоторые на первый взгляд удивительные и необъяснимые вещи способны помешать произойти еще более удивительным и необъяснимым вещам.