Над островом чёрный закат. Хроники исступлённых

У него будет не только собственное пространство, в котором он заживет один, но за домом, что особенно привлекало, будет крохотный клочок настоящей земли, – его личный дворик, отгороженный от соседних таких же дворов невысоким аккуратным забором из листов непрозрачного стекла зеленого цвета. А на открытой веранде под широким навесом, продолжающим дом в направлении дворика, будет ждать удобное кресло-качалка с пружинящими спинкой и сиденьем, в котором он будет тонуть по вечерам и, покачиваясь, размышлять о жизни, пока не стемнеет и не придет время ложиться спать.

Именно такой дом и дворик, и даже старенькое кресло-качалку ему доводилось видеть в доме куратора учебной группы, куда он время от времени по выходным приглашался в гости.

Он принимал приглашения как награду за отличную учебу и исполнение обязанностей монитора учебной группы, и поначалу отчаянно гордился тем, что его выделяют среди сверстников. Однако скоро понял, что он всего-навсего здоров в отличие от остальных студентов, страдающих тяжкой болезнью, о которой никогда не говорили прямо, но которая постоянно подразумевалась.

Он наблюдал, как к концу недели некоторые студенты изменяются, из них точно выпускают воздух. Обостряются, светлеют лица, гаснут глаза, движения становятся вялыми и неловкими. В полудреме бродят они по аудиториям или тесно сидят по-птичьи парами и о чем-то шепчутся – общаются, в бессилии приникнув головами друг к другу.

После первых же грозных симптомов группу усаживают в транспорт. Особенно слабых, у которых болезнь зашла слишком далеко, ведут под руки или несут на носилках.

Возвращаются они утром, спустя два дня. Загорелые, как после отдыха на море, с виду абсолютно здоровые. Приступают к учебе с охотой изголодавшихся, быстро наверстывают отставание… Обычно после мучительной и опасной операции пациенты нормально живут неделю, реже две, и все повторяется в раз и навсегда заведенной последовательности.

Он жалел несчастных ребят, не решался звать их в свою здоровую жизнь, а они не жаловали его в своей – больной, ненадежной. Потому-то в его отношениях со сверстниками не было ни тепла, ни даже простого понимания. Поначалу изоляция тяготила Адама, но постепенно он свыкся с одиночеством.