Будни разрульщицы

– Что ты поняла, егоза?

– Воеводу не трогать, купцов обходить стороной, – уныло подытожила нежить.

– А дары? – дожимала я.

– Что дары? – вскинула Марьянка водянистые очи.

– Не зли меня! – зашипела я.

– А, дары! Всё верну, видит Матушка, всё-всё: до колечка, до платочка – не сумлевайся. Да ещё скатного жемчуга со дна отсыплю! Ну, Лукерьюшка, ну, Хозяюшка, пусти мы меня – солнышко палит… – заныла русалка.

Солнце, действительно, уже скользнуло из-за долгого горизонта, разогнало туман и принялось яро высушивать росу и алебастровую кожу русалки.

– Ступай! – махнула я рукой, и в то же мгновение Марьянка пошатнулась, будто потеряла опору, а потом молча юркнула в прибрежную осоку, и только шумный всплеск оповестил меня о её возвращении в родную стихию.

– Я купцов к обеду пришлю – чтоб подношения на берегу были! – крикнула я.

– Всё сделаю, Лукерьюшка! – звонко откликнулась русалка.

– Ну и слава Велесу, – шепнула я, выдыхая.

Марьянка – русалка необузданная, силы я её не знала – а вдруг она смогла бы рвануть мои оковы да заворожить саму Хозяйку.

В Воротища я вошла уже бодро и легко.

Четверг

«Какого рожна?» – бесновалась я, взбираясь на крутой холм.

Тощий дёрн с проплешинами мха, облепляющий каменистые склоны, скользил под подошвами моих кожаных сапожек, и я, чертыхаясь, в который раз подхватывала тяжёлый парчовый подол, мешающий карабкаться вверх.

«Да, чтоб тебя! Куда забился-то!»

Наконец, я взобралась на гребень и глянула в пропасть – там, на дне расщелины, во всём многообразии оттенков (от изумрудно-зелёного до тускло-болотного) кондовой чешуйчатой шкуры, в мощи звериных мускулов и зловонных испарениях затхлых складок развалился древний дракон.

– Лорд! – позвала я, усиливая голос до уровня горна.

Дракон приоткрыл жёлтый змееподобный глаз.

– Вставай, лежебока! – гаркнула я, от чего с вершины нависшего утёса сорвались камни и дробно застучали по дубовой шкуре.

Лорд нехотя приподнял голову и, размяв шею, повернулся ко мне. В его зверином прищуре читалась хищная злоба.

– А, это ты, Лукреция! – растянулось в клыкастой улыбке чудище, обволакивая зловонием.