Алмазный фонд Политбюро

И вот тогда-то он мне и сказал, словно отрезал: «Обещаю тебе, больше они к нам не придут».

– С чего бы вдруг такая уверенность?

– Не знаю, честное слово, не знаю.

Это было более чем удивительно, столь же непонятно, и Самарин не мог не спросить:

– И что, действительно никто больше не напоминал о себе?

– Нет, и со временем даже как-то забываться всё стало. Видимо, коньяк помогал бороться со страхом. Мы вновь стали обсуждать варианты возможной эмиграции, как вдруг…

Ванда ткнулась лицом в ладони и зарыдала, не скрывая всхлипов.

Позволив ей выплакаться, Самарин погладил ее по плечу и, стараясь быть предельно ненавязчивым, спросил:

– Так что же все-таки случилось?

Всхлипнув последний раз, Ванда виновато улыбнулась и отерла ладошкой зависшие на щеках слезинки.

– Прости, но ничего поделать с собой не могу. Хоть и прошло с тех пор три месяца, но… – Она зябко повела плечиками и с тоской в голосе произнесла: – Хочешь спросить, как всё это произошло, я имею в виду убийство? Так вот, должна признаться, к своему стыду, что ничего толкового сказать не могу.

И она вновь замолчала, пытаясь сдержать слезы. Только всхлипнула каким-то нутряным всхлипом. Самарин не торопил ее, мысленно анализируя все то, что он услышал от Ванды. А подумать было, о чем.

Наконец ей удалось справиться со слезами, и она подняла на гостя полные виноватой мольбы глаза.

– Прости за слабость, но до сих пор не могу прийти в себя. И я теперь понимаю Менделя, почему он свой страх коньяком заливал, сама в подобном состоянии нахожусь. Порой настолько становится страшно, и особенно ночью, когда кто-то под окнами останавливается, что шлепаешь в столовую и…

Она обреченно махнула рукой и замолчала, тупо уставившись на коньячную бутылку.

– Его что, убили неподалеку от дома?

– Да, на Лиговском проспекте, напротив какой-то подворотни, будто его там специально поджидали.

«И это не исключено», – подумал Самарин и, чтобы лишний раз удостовериться в информированности Кузьмы Обухова, спросил:

– Ножом ударили?

– Нет, кастетом по голове. Как мне сказали в милиции, этаким специальным кастетом, с шишечками на ударной части.

– Ограбили?

– Вычистили всё, что только можно было взять.

– То есть, бумажник, часы и всё то, что в карманах было?

– Да.