Ларец Шкая. Мистический детектив

Вилен машинально подался вперед, чтобы не пропустить ни единого слова. После паузы Валевич, не отрывая взгляда от картины, продолжал: – мой манифест, так сказать, живописный манифест супрематизма, – потом загадочно улыбнулся и добавил: – Ну, пусть так и считают. А всё ведь, Конрад… – он снова замолчал, словно в нем что-то боролось внутри, что-то не давало принять решение – рассказать или все же не стоит, даже своему близкому другу. «Ну, не тяни, давай уж, выкладывай все по полной», – мысленно подгонял его Вилен.

– Всё ведь намного проще, – сказал художник, рассматривая свою картину.

– Что намного проще, Седзимир? – уже раздраженно переспросил дед.

– А может быть, сложнее… – не обращая внимания на его вопрос, задумчиво продолжал Валевич. Потом посмотрел в сторону деда и засмеялся: – Ладно щучу я, Конрад, конечно же это мой манифест и, разумеется, вершина супрематизма. Давай, вельможный пан, наливай… – и, видимо, забыв, что хотел поплотнее закрыть дверь, закосолапил к столу.

«Черт, не сказал, хитрый поляк», – Вилен от досады ударил кулаками по стене.

Но ни Валевич, ни дед на это не обратили внимания.

Дед внимательно посмотрел на художника, но не стал пытать о недосказанном, а всего лишь сказал:

– Уже налито, prosze do stolu, szlachetny pan![4 - (полск.) Прошу к столу, вельможный пан]

– Dziekuje, pan[5 - (полск.) Спасибо, пан], – заулыбался довольный Валевич, то ли от предвкушения рюмочки, то ли радуясь своей выдержке, позволившей не рассказать лишнего.

Вилен негодовал. «Разгадка картины совсем рядом, вот она, только протяни руку! – думал он.

 – Нужно срочно что-то делать. Насколько я понимаю, они меня не видят, но, может быть, услышат. А что, если я подойду вплотную к Валевичу и громко задам ему в ухо вопрос? Может быть, сработает эффект внезапности и подвыпивший творец скажет, что же на самом деле за тайна такая скрывается за этой картиной?»

Вилен собрался с духом, оттолкнулся обеими руками от стены и сделал решительный шаг в направлении стола. И в эту секунду в глазах у него все потемнело, словно кто-то без спроса выключил в мастерской свет.

Вилен проснулся около трех часов ночи весь в поту, все тело горело, словно раскаленная буржуйка. Во рту все пересохло и жутко хотелось пить. Он попробовал привстать, но не смог этого сделать. «Все-таки заболел, – с досадой подумал Вилен. – Как же это некстати…» Слегка повернув голову, он посмотрел на будильник, стоящий на журнальном столике рядом с кушеткой и освещаемый невыключенным бра.