Королевство

И никогда ничего мне не говорил.

– Да это, наверное, один раз всего и было! – сказал Карл.

– Каждый раз это было. И я тоже молчал.

– А почему? – Шепот Шеннон будто сливался с темнотой.

– Не мог же я признаться, что позволяю своему младшему брату за мной дерьмо разгребать, – объяснил я, – а с другой стороны, хорошие оценки мне тоже нужны были.

– Ну ладно, раза два, – уступил Карл, – может, три.

Мы замолчали. Делили молчание на троих. Я прислушивался к дыханию Карла – такому знакомому, словно мое собственное.

– Она спрашивает, что это за зверь, – сказал Карл, – ворон, верно ведь?

– Ага. – Я выждал еще пару секунд. Во?роны, по крайней мере местные, обычно кричат дважды. Но второго крика не последовало.

– Он предвещает опасность? – спросила Шеннон.

– Может, и так, – не стал возражать я, – а может, где-нибудь километрах в пяти отсюда сидит еще один ворон, которого мы не слышим, и эти двое просто переговариваются.

– И кричат они по-разному?

– Да, – сказал я, – если подойти близко к гнезду, то кричат они иначе. И самки в основном кричат чаще. Иногда так заведутся, хотя и повода-то нету.

Карл хохотнул. Обожаю, как он смеется. Смех у него теплый и добрый.

– Рой о птицах знает больше, чем обо всем остальном. Разве что о машинах столько же.

– Но не про людей, – добавила Шеннон.

По интонации я так и не понял, вопрос это или утверждение.

– Именно, – подхватил Карл, – поэтому он и давал людям названия птиц. Папа был рогатым жаворонком. А мама – каменкой. Дядя Бернард – болотной овсянкой, потому что сперва учился на священника и лишь потом передумал и стал автомехаником, а у болотных овсянок белый воротничок.

Шеннон засмеялась:

– А ты, дорогой, – ты кем был?

– Я был… Кем уж я был-то?

– Луговым коньком, – тихо проговорил я.

– Значит, луговой конек красивый, сильный и умный? – хихикнула Шеннон.

– Может, и так, – поддакнул я.

– Это потому, что он летает выше других, – объяснил Карл, – а еще он громкоголосый и совершает… как уж это называется?

– Вокальные полеты, – подсказал я.

– Вокальные полеты, – повторила Шеннон, – как красиво. А это что такое?

Я вздохнул, будто мне уже осточертело объяснять каждое слово.