Полное собрание сочинений

Грядки были не засеяны и сплошь заросли сорняками. Роскошные цветы, в прошлом предмет его гордости, полностью захирели и лишь кое-где сиротливо выглядывали из бурьяна, как узники из темницы.

Преодолев тягостное впечатление от увиденного, Калинич остановил машину у ворот, со скрипом отворил давно не смазываемую калитку и направился к открытой двери домика. Навстречу вышел улыбающийся Гена.

– Привет, папа! Я так рад тебя видеть! Как давно мы с тобой здесь не отдыхали! – сказал он с грустью, прижимая отца к груди.

– Всему, Геночка, когда-то приходит конец. Ничто не вечно под Луной, – философски ответил Калинич старший.

– Пойдем, папа, пообедаем, – предложил Гена. – Давно мы с тобой не общались за столом.

– Спасибо, Генчик. Обязательно, но как-нибудь в другой раз, когда я буду посвободнее и не за рулем, – с искренним сожалением сказал Леонид Палыч. – Давай мои железяки, и я поеду. Мне еще сегодня нужно попутно одно важное дело поскорее уладить. Я обещал не задерживаться.

– Вот твои железяки – в небезызвестном тебе сундучке, – грустно сказал Гена.

– Даже так? Вот спасибо. Это мне как нельзя более кстати, – обрадовался Леонид Палыч и, взяв из рук сына сундучок, направился к калитке.

– Папа, – остановил его Гена.

– Что, сын? – спросил Леонид Палыч дрогнувшим голосом.

– Как было хорошо, когда все мы жили вместе, единой семьей! – грустно сказал Гена.

– Все течет, сынок, все изменяется. К сожалению, прошлое невозвратимо, а будущее сокрыто от нас, – сказал Калинич, покачав головой.

– Папа, а мама говорит, что ей без тебя гораздо хуже, чем было с тобой. Она бы не прочь забыть все прошлые неурядицы и снова воссоединить семью.

– Нет, сынок. Разбитую вазу не склеишь, как говорят китайцы. Видит Бог, я всеми силами стремился сберечь семью, но безрезультатно. А теперь в наших отношениях произошли необратимые изменения. Я никого ни в чем не виню, ни на кого не держу зла, никого не осуждаю. Прости за все, в чем виноват.

– До встречи, папа, – ответил Гена и кинулся к отцу на шею, как когда-то в детстве, когда провожал его в длительные командировки.

Они поцеловались, и Калинич, еще раз взглянув на сына, вышел за калитку.

– Генчик, ты бы петли калитки смазал. Скрипит-ворчит, как злая старуха, – сказал он на прощанье.

– Обязательно смажу, папа.