До мурашек

Месит дрожжевое тесто с каким-то остервенелым усердием. Бросает на меня режущий взгляд.

– Ты что так поздно? – ворчливым тоном.

Присаживаюсь на высокий табурет. Устало тру ладонью лицо и подпираю кулаком подбородок, оглядывая мать. Когда-то красивая, и даже сейчас вполне привлекательная, она выглядит изнуренной. Будто устала не только сегодня, а годами копила это в себе. Темные круги под глазами, глубокие носогубные складки, поджатые губы, вертикальные морщины на лбу.

– Ты же сама мне заданий столько дала, пока везде прокатилась…– отзываюсь вслух.

– Много ей заданий, а у меня так каждый день, и ничего, живу, – с упреком.

Предпочитаю пропустить колкость мимо ушей. Рассеянно верчу солонку в руках.

– Есть будешь? – спрашивает мать.

– Двенадцатый час, не хочу, – отставляю солонку.

– Скоро костями загремишь, лица нет, вся зеленая, – на одной ноте выдает мама словно заклинание.

Этот выпад тоже игнорирую. Вступать с ней в пререкания – только дать возможность скинуть в меня негатив как в мусорный бак.

– Мам, а ты что на кухне, тебе же плохо было, полежала бы, – перевожу тему.

У моей матери диабет, и сегодня с самого утра скакал сахар. Полдня она пролежала стонущим полутрупом в кровати и ближе к вечеру загрузила меня своими обязанностями, которые не в состоянии была выполнить сама. Например, ехать в кафе при их с отцом гостинице и забирать акты на алкоголь.

– Да не спится что-то, – отворачивается мать к плите, поджимая губы.

– Что, отца до сих пор нет? – спрашиваю очевидное.

Мама молчит, не сразу отвечает, а потом всё-таки цедит сквозь зубы.

– Пришел около девяти, а в десять опять ЭТА позвонила, что-то у нее с газовой колонкой там…Других же мужиков нет, только мой. А он и поперся, хвост распушил, спасатель хренов. И вот до сих пор…

– Звонила?

– У меня по-твоему совсем гордости нет? – тут же вскидывается мать.

И на это я тоже предпочитаю ничего не отвечать.

В кухне повисает вязкое тяжелое молчание. На сковородке начинает шкварчать первый чебурек, я снова задумчиво кручу солонку в руках. ЭТОЙ моя мама называет тетю Надю, бывшую или настоящую любовницу моего отца (я предпочитаю не лезть в эти дебри) и маму моего единокровного брата Гоши, которому уже четырнадцать.