Один из рода

Вода в тазу, поди, остыла.

– Туфли, Степан! – скомандовал Иван и решительно сел на кровати.

Позволив себя обуть в расшитые осыпавшимся местами бисером домашние туфли, Иван устроился перед столиком с бритвенными принадлежностями.

Из небольшого посеребренного зеркала на молодого человека глянули его черные глаза, обрамленные длинными ресницами. Иван пригладил всклоченные вихры и улыбнулся своему изображению.

Собственное лицо виделось юноше не лишенным аристократического изящества.

– Ч-т знает, что! – воскликнул Иван, подставляя щеку под бритву. – Степка, вот это Петербург! Уже белый день, а, пожалуй, придется свечи жечь, чтобы не порезаться во время бритья!

– Будьте спокойны, барин, не обрежу! – слегка поморщился от черного слова Степан.

– Так режь! – Иван приподнял подбородок, чтобы лакей мог обернуть его грудь салфеткой. – Режь брат, я верю тебе!

– С чего бы вам не верить, барин? – пожал крепкими плечами Степан. – Я ж вас с младенчества знаю. Все при вас. Вы мне родной. С какой стати мне вас резать?

– Откуда мне знать? – лукаво покосился Иван на бритву в руках слуги. – Может, затаил что на меня?

– Бог с вами барин! – устало отозвался лакей, взбивая мыльную пену в чашке.

Он привык уже к чудачествам молодого барина, который увлекался чтением газет и считал себя «просвещенным человеком».

– Так как же, Степан, – вкрадчиво напомнил ему барчук, – давеча ты говорил, что хотел бы вольную получить, а теперь говоришь, мы родные. Где же тут логика?

– Что? – остановился на секунду Степан. – Вы уж, простите, но не понимаю я ваших словечек модных.

– Противоречие тут, я говорю!

– Никакого противоречия не вижу! Получил бы вольную и остался с вами.

– А зачем тебе вольная тогда? – удивился Иван.

– А вот затем, чтобы лучше понимали, что я искренне вам служу, а не по надобности.

– Ну, ты даешь, брат! – рассмеялся Горшков.

– Поберегитесь, барин, не дергайтесь, а то и в правду обрежу.

Иван немного помолчал, размышляя о том, что в Николаевке начался купальный сезон.