Тёмный

– Я понимаю, мне тоже нравился этот паренек, но его же все равно не вернуть. – Дыхание у заведующего стало прерывистым. Казалось, круглый живот, второй подбородок и пышные обвислые щеки мешали воздуху добираться до легких, и он прорывался с большим усилием. – А нам ни к чему лишние проблемы. Тем более скоро защита дипломов, работы невпроворот.

– Ты, Степан, можешь говорить что хочешь. А я наговаривать на мальчишку не буду, – отрезал Герман и встал, собираясь тут же незамедлительно покинуть помещение.

– Погоди, – проскрипел начальник, – у меня еще не все.

Герман застыл вполоборота.

– Вот, тут тебе передали. – И Степан Федорович достал из ящика тумбочки небольшую коробочку, обернутую в грубую серо-коричневую бумагу, перевязанную лентой.

– Что это? – удивился Герман.

– Не знаю, в пятницу еще заходил мужик один, ну представительный такой. Я его еще с тобой как-то видел. Кто-то из твоих знакомых. Вот, передать просил. Сказал, что торопится, а у тебя консультация как раз была.

Остаток дня Германа не покидали мысли о студенте.

«Как жаль, как жаль, – крутилось в голове, – ведь у него могло быть прекрасное будущее». Герману хотелось скорее в душ – смыть противный осадок от разговора с заведующим кафедрой. Душа желала очиститься, словно ее изваляли в чем-то непотребном.

Марина так и не позвонила.

«Может, набрать самому? Хотя… Нет! Это мне врали!»

И еще непонятная бандероль, увесистая, хоть и небольшая. От кого бы это могло быть?

4 глава

Похороны

Квартира казалась необъятной для него одного.

Германа не оставляло ощущение, что как только он встанет с кровати, то непременно заблудится и навсегда пропадет в этих пустых стенах. Без Марины здесь все выглядело мертвым, застывшим. Никакого уюта.

Марина… Герман вспомнил ночной разговор. Был ли он? Или это ясный сон помутненного рассудка? Пальцы нащупали холодный пластиковый корпус мобильного телефона. Взгляд побежал по строчкам журнала вызовов.

Да! Есть! Звонок от нее в «принятых», в два часа ночи.

Значит, не приснилось.

Она вырвала его из скрипучего песнопения ржавых качелей. Вырвала легкой рукой, улыбающимися прозрачно-голубыми глазами, которые смотрели прямо в душу откуда-то издалека. Настолько издалека, что Герман не мог понять, снится ему этот голос или явь проступает сквозь мутную завесу сна. Чудился ему чужой потолок, насмехающийся пыльной известкой и манящий свисающей вниз веревкой, словно крысиным хвостом покачивалась она в такт заунывному напеву.