Ты у меня под кожей

И размером, и обстановкой. Ничего вычурного здесь нет, но вся мебель добротная и функциональная.

– Нравится?

Я тру одну ногу о другую, ругая себя за несобранность, и киваю:

– Мило.

– Располагайся. Я на минуту отлучусь. Вымою Машке руки, а то где только они не были.

Когда широкая спина Орлова скрывается за дверью ванной, я прохожу в кухонную зону. Падаю на барный стул и прячу лицо в ладонях. Это какой-то сюр… Сумасшествие чистой воды. Я не знаю, как в нем уживаются два настолько разных человека. Серый кардинал, координирующий работу, может быть, всех спецслужб, и… Машин дядюшка.

Даже то, что он позволяет мне коснуться этой части своей жизни – странно. Очень странно. В его деле так не принято поступать.

– Я слушаю, – говорит он, вернувшись в комнату.

– А Маша где?

– О ней не беспокойся. Ты же пришла обсудить возникшую вокруг твоего отца ситуацию?

Не совсем, но с чего-то же нужно начать?

– Да.

– Я не могу сказать тебе ничего, кроме того, что уже известно адвокату Ивана Сергеевича.

– Черта с два ты не можешь!

Удивленный моей вспышкой Ринат чуть приподнимает брови. Его взгляд соскальзывает, задерживается на моих губах и опускается ниже. Прямо к моей яростно вздымающейся груди. Означает ли это, что он все еще заинтересован? Быстрым движением языка прохожусь по губам. И плотнее сжимаю бедра. Какая я дура все-таки! Не следовало мне спешить. Нужно было и впрямь заехать домой. Принарядиться. Накраситься, чтобы скрыть рану в уголке рта и тени под глазами, выдающие возраст.

– Ты можешь все.

Так же медленно его взгляд возвращается к моим глазам.

– Боюсь, ты слишком преувеличиваешь мои возможности.

– Да брось, Орлов. Все знают, кто у вас решает такие вопросы.

Он ничего не отвечает. Просто смотрит. Так… внимательно, будто посредством глаз препарирует мои мысли.

– И в чем, по-твоему, мой интерес?

– Интерес? – бормочу, словно под гипнозом.

– Да. Почему я должен тебе помогать?

Я уверена – он давно уже знает, что я решила ему предложить. И от того его губы брезгливо кривятся, прежде чем он успевает вернуть на лицо маску невозмутимости.

Я себя почти ненавижу в этот момент. Стыд бьет наотмашь огненной плетью. Вся моя бравада растворяется, исчезает. Будто оправдываясь, я умоляюще шепчу совсем не то, что планировала:

– У отца сердце. Случись что – в камере он вряд ли получит необходимую помощь.

Орлов молчит. Молчит так долго, что я, собравшись с силами, сама подставляюсь под перекрестный огонь его глаз.