Бог бабочек

Иногда, проведя ночь в истерической агонии, под утро я начинала писать стихи или ласкать себя – не в силах спастись от боли и удушающего возбуждения, не зная, как дать им выход. Твоя жестокость была невыносимой – и невыносимо прекрасной. Я никогда не знала наверняка, что ты не пропадёшь в очередной раз на две-три недели, что не возненавидишь меня на утро; могла разве что надеяться, что на следующий день получу вожделенное – «Разбуди меня завтра в шесть утра по моему времени»; или – «Пришли мне своё фото в ошейнике»; или – «Посмотри в Интернете расписание автобусов от К.

до С.: я еду встречать девушку». Обычно мои надежды оказывались не напрасными.

Всё это делал ты – ты, который когда-то называл меня своим ангелом, почти сестрой, озером после мутной воды, светилом чести и уважения. И мне хватило ума понять, что в этом нет никакого противоречия: боги вольны вести себя как угодно с теми, кто им принадлежит.

Со временем «Хочешь, сделаю больно?» превратилось в «Хочу делать тебе больно».

В обоюдную зависимость. Я не знаю, кто из нас стал причиной, кто – следствием; не могу объяснить, что мы сотворили друг с другом.

Я просто стою перед тобой, вернувшись из кухни – взмыленная после попыток наскоро прибраться. Стою, упиваясь греховным счастьем на тебя смотреть.

– Сейчас вернусь. – (Приподнимаю губку в знак доказательства). – Воюю с плитой. Там всё совсем плохо, не оттирается.

Благосклонно киваешь.

– Хорошо. Только давай побыстрее.

Вскоре ты всё-таки приходишь на кухню и обнимаешь меня со спины; прижимаешься сзади, обдавая горячим дыханием.

Закрываю глаза и выпускаю губку.

– Ну как? – (Кусаешь мне мочку уха, собственнически сдавливаешь грудь; у меня вырывается стон). – Всё ещё не оттирается?

– Теперь ещё хуже оттирается, – севшим голосом бормочу я; сердце колотится так, что эхом отдаёт в уши. Выгибаюсь, прижимаясь к тебе, – но ты выпускаешь меня и отходишь. Глотаю разочарованный вздох.

– Чего ты убираться-то сразу кинулась? Можно же потом, – скрестив руки на груди, присаживаешься на подоконник.

Пожимаю плечами. Я сама вряд ли могу объяснить, почему уборка у тебя дома для меня сияет такой ритуальной, священной значимостью. Отчищая твою плиту и выметая мусор, я словно продолжаю обряд, начатый нами вчера.

– Не знаю. Думала разобрать хоть немножко… Но, если хочешь, я потом.

– Конечно, хочу. Надо это делать, когда я на работе! – (Наставнически поднимаешь палец).