Бог бабочек

– О, вспомнил! – вскрикивает Артём, беспечно жуя третий или четвёртый кусок курицы. – Помните, как Фетюхин сдавал матан и от страха у себя чуть ли не половину кожи с пальца откусил? Оттянул вот так полоской, и кровищи – капец! А потом ещё пытался её до конца отодрать и…

– Ну чё ты за столом-то? – давясь смехом, перебивает Володя.

– А чего? – обижается Артём. – Я же не про то, как наш препод на физре недавно…

– Пукнул от натуги, да! – восклицаешь ты, торжественно салютуя Артёму стаканом – будто кубком на пиру.

 – Тёме почему-то жизненно важен этот случай – уже месяц его из памяти и сердца не выгонит, то и дело вспоминает… Да же, Тём?

Торчащие уши Артёма смешно пропускают свет, а подбородок перемазан куриным жиром. Он весь вечер ляпает всё, что думает, не особенно заботясь об уместности и последствиях. Ты смотришь на него по-доброму, но с потаённым снисхождением; симпатия и интерес к другу причудливо смешиваются с насмешливым презрением к смертному, которому дозволено тебя поразвлечь.

От вмешательства Володи он теряется, от твоего – радостно ржёт.

– Не, ну а чё?

Настя смотрит на него по-дружески безмятежно. Ни ты, ни я в тот вечер не знаем, что свяжет их пару лет спустя – что пройдётся пилой по твоему сердцу. Она кажется кроткой и верной, как Пенелопа; он – простым и добрым, как толстяк Портос.

Но в тот вечер и мы были не совсем тем, чем казались.

Когда я выхожу в туалет, ты под каким-то предлогом выскальзываешь следом и ловишь меня в коридоре. Ловишь буквально – за локоть; отстраняюсь, вспыхивая.

Это дружеская забота. Просто дружеская забота – но я уже сама не своя от острой эйфории быть рядом с тобой, от обиды и злости, от безысходной ревности, от жажды и отвращения. Бредовость усиливается тем, что я ревную не столько к Насте, сколько к ним всем – как к толпе зрителей, отбирающих тебя у меня. Откуда этот мерзкий эгоизм? Досижу ещё два часа, чтобы тебя не обидеть, и уйду. Может, полтора. Или даже…

– Юль, всё хорошо?

– В каком смысле?

Смотрю на бежевый паркет.

Ты снял для праздника неплохую квартиру. Только слишком «хайтечную» для тебя – любителя ковров на стенах, баночек с соленьями и других уютных ретро-советских мелочей.

Видимо, ориентировался на вкус Насти. Необычно.

Поднимаю глаза. Смотришь проницательно – будто рентгеном просвечиваешь, – и стоишь очень близко. Запах твоей кожи и пота сильнее, чем порошково-свежий запах рубашки. Рубашки возмутительно идут тебе. Делаю шаг назад.