Бог бабочек

На ухо, с грустной иронией:

– Извращенка.

Камни жертвенника впиваются мне то в живот, то в бескрылую спину, а ты – в меня, в самое нутро; лес поглощает нас, раскручивается восьмёрка бесконечности. Бросая камушек в поток моих стонов, вдруг спрашиваешь:

– Почему не смотришь в глаза?

– Слишком… – выдавливаю я. – Как будто в пропасть падаю.

Улыбаешься.

– Падай.

Покорно шагаю в дремучую, грешно-невинную зелень – и ты падаешь вместе со мной.

…После, чуть утомлённо лёжа на мне, глядя сквозь сонную тень ресниц:

– Только обещай мне… Если вдруг что, то аборт.

– Ты же знаешь, я… не вполне здорова в этом смысле. И пью таблетки. Так что ничего не может…

– Пообещай.

Убить твоё дитя, если я понесу его. Ребёнка от твоего семени. Нашего ребёнка – внутри моего слабого, почти бесплодного тела.

Убить чудо, если оно свершится.

Я молчу секунду. И две. И три.

– Обещаю.

Снова непонятно улыбаешься. Скатившись с меня, больно кусаешь в плечо.

– Не верю.

– Почему?

– А ты глаза свои видела?..

День второй

A SATANA

Из солёных морей и с посыпанных пеплом равнин

Не зови меня снова – зови меня снова, хозяин.

Будь владыкой над миром людей и, как прежде, один

Снисходи до грехов, до костей, до чернил, до развалин.

Не бери мои сны по ночам – забирай мои сны.

Вспыхнет пламя на девять кругов – и ни больше, ни меньше.

Палачи и блудницы да будут с тобою честны

И не смеют спросить, в чём твой замысел.

Не услышишь от них, как услышал другой: эту дерзость

Не позволь им, и мне не позволь – заклинаю, позволь.

Смейся, глядя на похоть и гнев, на гордыню и леность,

Улыбайся – носящий страшнее распятия боль.

Горек дым, и солома трещит под моими ногами,

И чернеют навек лживо синие своды небес.

Твоим шёпотом сладким полно моё сердце – ты с нами,

В твою честь эти свечи, и нож занесённый, и лес,

Темнотой укрывающий алые ленточки крови,

Песнопения смерти и жажды таящий в листве.

Не ходи – приходи – ты при полной луне к изголовью,

Не зови – позови – мой обугленный остов к себе.

Пусть же камни летят, а священник целует распятье,

Пусть толпа причастится моей негасимой любви.

Поцелую и я – так же свято – колени, запястья,

Книгу лжи в светлом сумраке нимба. Хозяин, зови.

Утро встречает меня промозглым холодом. Квартира напиталась им за ночь, а тонкий пустой пододеяльник не сохраняет тепло.