Тебе держать ответ

Том направился к сараю, и Адриан пошёл за ним, кривясь от боли в будто тисками сжатой руке.

Дверь сарая отворилась со скрипом, в нос ударило сильной смесью прелого сена, кож и немытых тел.

– Потеснитесь, люди добрые, принимайте соседей, – сказал Том, проталкивая Адриана внутрь.

– Ну, чего ещё? – заворчал кто-то из темноты, затем раздалось движение и шуршание – сонные кожевники передвигались в глубь сарая.

– Устраивайся, Тобо, я у двери лягу, – сказал Том.

«Ну ещё бы, – подумал Адриан, опускаясь на пол.

 – Небось и ногами её подопрёшь, чтоб я за ночь не сбежал». Тяжело вздохнув, он упал в сено, не столь мягкое, как хотелось бы, но почему-то даже более удобное, чем его постель в замке. «Ну и приключеньице на мою голову», – и он нервно хохотнул в кулак.

В тот же миг тяжёлая рука легла ему на плечо. Не схватила, просто сдавила на несколько мгновений, будто предупреждая. А, да, он же сказал: ни звука.

«Это та самая рука, которая меня чуть не задушила в замке всего несколько часов назад, – понял Адриан.

 – И пощёчину мне влепила ни за что ни про что – будь здоров. Да о чём я вообще думаю?! Этот тип через слово поминает Молога! А ну как он меня на жертвоприношение какое везёт? Отведёт завтра в пролесок да прирежет там втихую – с него станется!»

Адриан лежал, окаменев от этих запоздалых, но таких очевидных предположений. Том, ошибочно истолковав его поведение и приняв неподвижность за проявление покорности, убрал руку. В полумраке Адриан видел его силуэт, ворочавшийся у двери.

Дверь открылась, в сарай полыхнуло светом от подвесного фонаря, который держал в руке корчмарь.

– Эй, угольщик, я хлеба вам принёс. Тебе и сыну твоему.

– Спасибо, мил человек… – сказал Том, и тут Адриан, сев, закричал:

– Я ему не сын! Я Адриан Эвентри, сын вашего лорда! Этот человек меня похитил, помогите мне, доложите отцу!

Он ждал чего угодно – новой пощёчины, удара, даже смерти. Но вместо того чтобы ударить его или ещё как-то выдать, что преступление раскрыто, Том обернулся, мягко обхватил Адриана за плечи и, притянув к себе, потрепал по голове.

– Простите, добрые люди, – сказал он корчмарю и окончательно проснувшимся от всей этой суматохи кожевникам. – Я говорить не хотел, чтоб вас не тревожить. Мой сын, он… придурковат немного. Дурачок, одним словом. Вообще-то он тихий, молчит больше, но если устанет, начинает порой городить ахинею. А так он безобидный.