После маскарада

А потом эти яркие ромбы – и внезапный Чайковский в голове, и сердце прожгло воспоминанием о партии Коломбины, которую танцевала Рита в Петербурге в те счастливые времена, когда Государственный академический театр оперы и балета еще звался Мариинским.

Нынче Арбатская площадь была запружена, Грених поднялся, успел соскочить с подножки трамвая у двери кинотеатра «Художественный». Она давала свое представление у выходных его дверей. Плотный кружок образовался прямо посреди площади. В центре толпы гуляк под звуки большого патефона, поставленного на шаткий табурет рядом с фургоном, босоногая, в белом простеньком платьице на лямках, с развевающимися иссиня-черными змейками-локонами и в венке, обнимающем лоб, она плясала, как цыганка Эсмеральда на площади у собора Нотр-Дам, будто и не постарела вовсе с 1908-го.

Танцовщице ассистировала небольшого росточка чернокожая девушка в разноцветном тюрбане, которую Грених прежде не заметил. Теперь было понятно, отчего на Арбатской площади такое скопление народа, словно в день открытия памятника Гоголю. Советский народ сбился в толпу посмотреть на небывалое зрелище – представительницу африканских племен. Если бы не эти ромбы на фургоне, не внезапное воспоминание, не страстное желание увидеть свою юную Коломбину, Константин Федорович ни за что бы не сошел с трамвая и не присоединился к любопытным зевакам.

Когда их номер был завершен под рукоплескания и визг детишек – а ребятне непременно хотелось погладить дрессированных собак, – на импровизированную арену вышел обнаженный по пояс силач и стал крутить на плечах бревна, поднимать увесистые гири, подбрасывать их и подхватывать, затем ловко заменив гири африканкой. Захваченная увлекательным зрелищем, публика позабыла о собачках и принялась аплодировать тяжелоатлету, поднимая головы вслед за взлетающей в воздух гимнасткой.

Рита, увидев Грениха среди зрителей, прижала палец к губам, подмигнула. Но едва концерт был закончен, артисты быстро собрали животных, бревна, патефон и уехали. Грених не успел и глазом моргнуть. Он стоял в стороне и глазел, как фургончик, запряженный парой пони, выкатил на Воздвиженку и исчез где-то в стороне Сапожковской площади.