Александро

 – Я мечтала о большом-пребольшом доме, о красивых платьях и бесконечных балах! Вот, как! Ты бы хотела все это?

– Мечты! Кому теперь до них?! – отмахнулась Мария, но сама тяжело вздохнула.

Татьяна поникла.

– Ты всегда разбиваешь мои иллюзии! – пожаловалась она.

– Ха, ей всего пять лет, а она о балах грезит!

– Мне пять с половиной! – поправила девочка сестру.

А мать с отцом переглянулись и печально опустили головы. Отец даже побледнел. Тогда Марианна тронула его за руку и чуть пожала ее.

Мария заметила этот жест, но не поняла его.

– Что с тобой, мама?

– Ничего, дочка. Ничего. Иди, поищи сестру.

– Ага, – и Мария направилась к двери.

Она вышла, но спустя минуту вернулась.

– Что такое? – спросили родители, видя, что дочь взволнована.

– Не знаю. Просто, старик Мефодий ведет Анну через поле!

Мать с отцом переглянулись. Что бы это значило? Они вышли на порог. Действительно, по полю мчался их сосед, старик, сердитый и вел за руку Анну, которая едва успевала за ним, все время спотыкалась и вопила, заливаясь слезами.

– Боже мой… – прошептала мать.

Отец насупился. Татьяна посмотрела на Марию, а Мария стояла белая от гнева.

Две маленькие сестрички с любопытством глядели, как их старшая сестра отбивается от соседа, плачет и кричит. Особенно любопытствовала София; будучи, старше Елены, она отстранила ее, чтобы занять более удобное место.

Мария же чередовала гнев с тревогой.

Наконец, старик довел девочку до дома, потом весьма сурово обратился к ее отцу:

– Поговорите с вашей дочерью, Герман. Она пыталась отнять хлеб у моих внучат!

И не дожидаясь, пока сосед начнет отчитывать свою девчонку, старик повернулся и зашагал туда, откуда пришел.

Мать поглядела на Анну с сожалением и негодованием, понимая, что та чувствует себя обиженной, но и молча, коря ее за нежелание помочь семье.

Отец взял дочь за руку и прикрикнул:

– Воровство?!

Анна вздрогнула и с мольбой посмотрела на мать, зная, что если кто и заступится за нее, то только она.

Марианна была слишком добра и не могла ни поднять на кого-либо руки, ни даже повысить голос. Но когда голос повышали другие, она принималась дрожать и умолять этого не делать.

Так и теперь.