Возьми мое проклятие

Но Филиппыч снова его удивил – неловко переступив с ноги на ногу, повёл фонарём в сторону порога, высветил опечатанную дверь и виновато признался:

– Да я как раз не прочь… Нельзя это убийство так оставлять. Никакое нельзя, но это в особенности. Но что ты с этой штукенцией сделаешь?

И он кивнул на круглую металлическую пломбу, заполненную пластилином. Андрей прищурился:

– Ты прав. Просто мне эта идея только что в голову взбрела. Ключ-то мне случайно подогнали. Я и не думал об этом всерьёз, но тут ты предложил прогуляться…

– А зря! – погрозил пальцем Филиппыч.

 – Не спрашиваю, кто так удружил, но согласись: всё равно нужна страховка. Не можем же мы наследить? Хотя бы перчатки!

– Да не собирался я туда лезть! – махнув рукой, соврал Андрей, и, ощутив необъяснимый азарт, вдруг рубанул правду. – Интересно стало, как ты на ключ отреагируешь! Криминалисты считают – убийца слабый и высокий. Предполагают – подросток, женщина… Или старик.

– Что-о?

Филиппыч вытаращился, как будто поперхнулся и не может дышать.

Даже в слабом отсвете фонаря было заметно, как его лицо заливает свекольный румянец возмущения. Моргнув, он дёрнулся, и на долю секунды Андрею показалось, что старик сейчас расхохочется, но тот внезапно нахмурился, сунул ему фонарик и запальчиво произнёс:

– Это я-то слабый? Я?! Да ты, я смотрю, совсем оборзел, Андрюха! Гляди!

И, сделав несколько шагов вперёд, резко опустился на землю, упёрся ладонями в нижнюю ступень и вытянул ноги:

– Считай вслух!

Он принялся отжиматься – быстро, размашисто, касаясь грудью порожка.

Андрей стоял позади и послушно считал. Добравшись до двадцати, не выдержал и сказал:

– Филиппыч, хорош. Я всё осознал. Мне стыдно. Заканчивай выкаблучиваться.

– Ха! – ответил тот, проигнорировал требование и очередной раз согнул руки. Так бы, наверное, и отжимался до упада, если бы от двери не донёсся скрип. Андрей повёл рукой, смещая фонарь повыше, а Филиппыч сменил позу – переместился на корточки, а затем выпрямился в полный рост.

Дверь открывалась, тихонько поскрипывая. Пломба никуда не делась, только утопленный в пластилине язычок почему-то оказался повёрнутым вниз, а не перекрывал, как должно, узкую щель. Но при этом выглядел совершенно нетронутым. Распахнувшись во всю ширь, дверь коснулась деревянных перил и застыла. В сенях что-то грохнуло, застонали половицы, будто кто-то потоптался на месте, раздался глуховатый смешок и следом за ним кашель.