Волчья ягода

Это были ботинки из жёлтой лаковой кожи. Очень красивые, аккуратненькие, с позолотой на невысоких каблучках. Рома протянул их бродяжке, а та отчего-то вновь испугалась, отступилась и даже спрятала руки за спину.

– Мне не нужно, спасибо, – вежливо кивнула она, на что Рома скептически скривился.

– Вот уж кому точно не нужно, так это мне, – насмешливо бросил он и игриво подмигнул. – Бери. Я когда-то увлекался. Ручная работа. Таких ты больше нигде не найдёшь.

– Не нужно… – упрямо повторила Мира, и Рома сдвинул брови.

– Послушай, это не шутки, – строго предупредил он. – У тебя мокрые ноги, а ночью обещали заморозки. Я не хочу, чтобы из-за моей легкомысленности ты заболела.

– Хорошо, я возьму…

– Не просто возьмёшь, а при мне переобуешься. Если вдруг они окажутся малы, я подыщу что-нибудь другое, – пояснил он причину своей настойчивости и подтолкнул ботиночки Мире прямо в руки.

Бродяжка медлила. Она бросила на Рому несколько скорых взглядов и отчего-то взволнованно задышала. Не сразу, но до него дошло, что это обычное девчоночье смущение.

– Тебе помочь? – уточнил Рома вместо того, чтобы тактично отвернуться.

Мира бросила на него ещё один, теперь уже гневный взгляд и демонстративно стащила с ног свои изношенные кеды, просто наступая на задники. С новой обувкой она обошлась куда деликатнее, осторожно закрепила липучки и на всякий случай пошевелила пальцами. Ботиночки сели как влитые, а её судорожный вздох… мало ли к чему он относился… В любом случае, выяснять подробности Рома не стал.

Он даже лично проводил её до двери и вывел за ворота, уже в последний раз, едва ли не клятвенно заверив, что ничего плохого с её другом не случилось. Мира не верила. Отчаянно не верила всем его обещаниям, но всё же поддалась и переступила порог странного дома. И только когда сработал магнитный замок, Рома смог-таки выдохнуть с облегчением.

– Дурдом на выезде, вашу мать! – смешливо фыркнул он, поражаясь той ситуации, в которую умудрился вляпаться.

Вернувшись в мастерскую, Рома отправил на место все чехлы.

С маминой смерти он не притронулся ни к одному инструменту. Не было ни вдохновения, ни желания, ни даже порыва. С четырнадцати лет он увлекался кожевенным производством, а к шестнадцати осознал, что обувь – его страсть. Теперь страсти не было. Только точный расчёт, в который никак не вписывалось дизайнерское искусство.

На одном из столов Рома обнаружил злосчастные часы, про которые уже успел позабыть. Словно читая мысли, за плечом встал Володя.