Враг невидим

Убил, потом выронил винтовку и спросил обморочно:

– Зачем?

– Иначе было нельзя, – пояснил подоспевший лейтенант. – Этот ублюдок – родственник убитого: сын или брат. Он вас проклинал. Если бы вы не успели остановить его своей рукой прежде, чем он дочитает мантру, вам конец. Эти мерзавцы умеют проклинать. Вернёмся в лагерь – подыщем вам трофейный амулет, наверняка у кого-то из ребят есть запасной… Всё, уходим! Командуйте, сержант.

Команда прозвучала, солдаты привычно стали в строй. Только десять человечьих тел и одно лошадиное остались лежать в траве.

Четверо из убитых значили для Веттели очень много. Он в первый раз терял друзей. Над ними уже кружили жирные мухи, садились на раны и лица, заползали в рот.

– Сэр! – он хотел, чтобы голос звучал ровно, но вышел жалобный стон. – Мы не могли бы их закопать? Пожалуйста…

– А смысл? – пожал плечами лейтенант. – Ночью отроют гули. По-хорошему бы надо сжечь, да кто будет следить за костром? Только провозимся, а целиком всё равно не прогорят, стервятники так и так расклюют.

Идём, мальчик, идём. Забудь и не думай ни о чём. Это война.

Колонна двинулась вперёд. Веттели оглянулся в последний раз и увидел, как на изрешеченное пулями тело Лайонела Биккерста красиво спланировала большая голошеяя птица…

…Если бы условно-отставной капитан Веттели был умным человеком, то, уж конечно, не стал бы рассказывать все эти страсти, в деталях и нюансах ощущений, мальчишкам-шестикурсникам – позднее ругал он себя. С другой стороны, если бы ему самому лет десять назад кто-то рассказал похожую историю, его дальнейшая жизнь могла сложиться совсем иначе.

Интервью в «нашей любимой школьной газете», носившей странное название «Глаз Гринторпа», так и не появилось. И больше с подобными расспросами к Веттели никто не приставал. Но ощущение холода внутри долго не хотело проходить, пробудившиеся воспоминания всегда засыпают тяжело.

Ноябрь опустился на Гринторп мягким туманным облаком. Но это был совсем не тот душный, тягостный, перемешанный с жёлтым смогом туман, что так мучил Веттели в Баргейте.

Он не угнетал, наоборот, успокаивал. Окутанная им действительность ещё больше походила на сказку, тихую и домашнюю, из тех, что детям рассказывают на ночь.

Погасли яркие краски ранней осени. Опавшая листва больше не шуршала под ногами, а стелилась мягким, заглушающим шаги ковром. В парке ещё сильнее пахло дубом, в деревенских садах – размокшим вишнёвым клеем.