Выжженная земля

Фигуре, которая появилась прямо из стены огня с противоположного конца площади.

Невидимые щупальца обвили мое тело и сантиметр за сантиметром подтаскивали вперед. Я упала, отбиваясь, и старалась уцепиться за булыжники, раздирая пальцы в кровь.

«Кто это?» – Вопрос Люциана, как кнут, хлестнул по каждому из нас. Невзирая на это, его братья и Бел не испугались. Они встали передо мной, широкими спинами заслонив человека, значащего для меня всё.

Давка ментальных щупалец ослабла, хоть и не потому, что так хотел Люциан, а потому что братья и Белиал противопоставили ему все, на что были способны.

– Для начала успокойся! – велел Элиас.

Но Люциана уже было невозможно усмирить. Я знала это, даже не глядя на него. Его злость поглощала всё вокруг – как и его могущество.

– ЧТО ВЫ НАДЕЛАЛИ?!

– Да ничего, Люциан! Это правда она! – Элиас перекрикивал шум огненной бури. Ее языки поднимались всё выше. Жара постепенно становилась невыносимой, притом что большую ее часть гасили четверо праймусов.

– Эй, Люс! – раздраженно воскликнул Алексиан. – Иди уже сюда. Если уж мне предстоит умереть, то, бога ради, не в кругу семьи!

– А мне, думаешь, охота сдохнуть рядом с Лексом и Элиасом? – выдавил Константин, опускаясь на колени по натиском энергии.

– Дай нам две минуты! – просипел Элиас. – Умоляю.

Мгновение – и настала тишина.

Пламя и пекло отступили, но я слышала, что они все еще поджидали где-то среди обломков. Воздух до сих пор был наполнен летней грозой Люциана, но теперь я отчетливо различала легкую примесь шоколада и граната, переливающихся солнечных лучей на реке, стремительных ледяных порогов и ночного горного озера.

Неистощимый поток ярости и болезненного отчаяния перешел в сомнение, недоверие, надежду и наконец опять в ярость.

Затем братья пошевелились. Элиас и Алексиан сделали шаг в сторону и открыли взгляду Люциана меня.

А моему – Люциана.

Сердце бешено заколотилось. Оно отреагировало на его присутствие, замерло, после чего снова забилось в удвоенном темпе.

Он возвышался передо мной, одетый во все черное. Глаза сверкали ярчайшим белым светом – так же, как и мои, поскольку, сама того не желая, моя сущность питалась чувствами Люциана. Значительной частью из них был скептицизм. Внешне ничто в нем не выдавало его мыслей. Словно окаменев, праймус молча смотрел на меня. Но его прекрасное лицо являло собой лишь непроницаемую маску.