Выжженная земля

Это уже было довольно необычно, потому что то, как они были нагромождены, противоречило законам физики. Не было ни сирен, ни криков, ни даже завывания ветра, притом что бушевала буря, к тому моменту уже достигшая уровня смерча. Он сметал кирпичи, стекло, деревянные балки, бетонные блоки, древние гранитные глыбы, обломки готических сводов, осколки ярких витражей, греческие колонны, стальные каркасы небоскребов… Архитектуру тысячелетий. Это могло означать лишь одно: я неосознанно сама переместилась в Патрию – по меньшей мере в то место, которое осталось от Патрии.

Это зрелище настолько меня ошеломило, что только несколько мгновений спустя я заметила, что что-то тянуло меня вверх. На дырявой черепичной крыше бунгало на фоне серого неба стояла одинокая фигура. Она и была центром бури. Ветер развевал темные волосы Люциана. Взгляд зеленых глаз устремлен в никуда, но в нем происходила борьба – между бесконечным горем и всепоглощающей злостью. Черты его лица стали всего лишь жестокой маской, под которой мрак грозился проглотить его самого.

Вид Люциана поражал настолько, что мне стало плохо. Я точно знала, что он ощущал. Ведь сама пережила ту же боль и прямо сейчас переживала ее заново. Он был как открытая рана, которая никак не прекращала кровоточить. Я и представить себе не могла, что могло быть нечто хуже, чем потерять любовь всей своей жизни. Я ошибалась. Видеть, как страдает любовь всей твоей жизни, а ты ничего не можешь с этим поделать, было хуже.

– Я пережил и причинил так много видов боли, но никогда прежде и никогда после я не встречал никого, кто страдал бы сильнее, чем он, – тихо проговорил Люциан.

Сказанные однажды Люцианом слова звучали как темное пророчество. Сейчас он уже вспомнил.

Его маска треснула. Он закрыл глаза и опустил голову. Казалось, что даже просто вдыхать воздух давалось ему все труднее и труднее. По его коже поползли белые молнии. Все мои инстинкты били тревогу, предупреждая меня об исходящей от брахиона опасности, но я не могла отвести от него глаза. Не хотела – и теперь моя беспомощность переросла в такую невыносимую муку, что я внутренне закричала. Я кричала из-за своей жизни.