Волчьи тропы

Дом пах старостью, как и его хозяин. Каждая дощечка в заборе пахла одиночеством и угасающей жизнью. Даже от старика шел запах сырой земли, смешавшийся с запахом дряхлости и мочи. Тошноту мне удалось сдержать, и я все же вошла в дом, показавшийся мне могилой. Сумрачный, отдающий запахом сырости и плесени, как и его хозяин.

Старик обернулся ко мне и усмехнулся, должно быть, прочитав на моем лице то, что я сейчас чувствовала. Однако он промолчал, не укорив меня за брезгливость. Указал на место за столом и полез в печь, топившуюся рано утром.

– Я печь топлю только, чтобы приготовить, – заговорил старик, не глядя на меня, словно сам с собой разговаривал. – Тошно мне, когда жарко. На улице тепло, и в доме не холодно. Не обессудь, остыла уже картошка.

Он поставил передо мной котелок, достал большую деревянную ложку, после откинул тряпицу и отломал ломоть от каравая.

– Ешь, дочка, – кивнул дед и вышел прочь, но вскоре вернулся, неся крынку с молоком. – Вот, соседка мне каждый день дает. Вкусное молоко, пей, не стесняйся, мне много не надо.

В огороде у меня сейчас только крапива растет, в саду репей, а последнюю курицу лиса задрала лет пять назад. Так что небогато живу, но мне хватает. Кушай, кушай. Я могу долго говорить, по-стариковски ворчать. Ты кушай да дай старику выговориться.

Я кивнула и подцепила ложкой одну из холодных картофелин, как это делали в других домах; хотела подуть, но усмехнулась и взяла ее руками. Не скажу, что мне хотелось есть, тем более траву, но силы таяли, а Идар все еще был далеко от меня, и я, уже привычно за этот месяц, очистила вареный клубень и откусила от него кусок.

Рот тут же наполнился слюной, желудок отозвался неприятной болью и урчанием.

– Когда ты ела в последний раз, дочка? – спросил старик, присаживаясь напротив.

– Я не помню, – я пожала плечами.

Ночами я уже давно не охотилась, перебивалась только тем, чем угощали люди. Если бы не угощали, то, наверное, не ела бы совсем и сдохла под каким-нибудь деревом от тоски и голода, даже не заметив этого.

– Ты ешь давай, а я пока к знахарке нашей схожу, травку какую возьму. Ты же вон бледнючая какая, смерть и то румяней будет.

Старик поднялся с места, прихватил свою клюку и заковылял к двери. Я проводила его равнодушным взглядом, доела свою картофелину и растянулась на лавке, на которой сидела. Осознав, что я голодала все это время, я почувствовала, насколько стала слаба. Мне было тяжело сидеть, тяжело ходить, даже говорить было тяжело.