Пока не погаснут звезды

А в настоящем Егор связался со мной по контактору – это стало моей полуправдой, которую я рассказала Гротеру, отвечая на его вопросы в первый день перемирия. Почему насторожил вызов? А с чего бы ему вспоминать обо мне через тринадцать лет? И к нашему делу я его не привязывала, но намек на совместную работу был. Впрочем, это могло означать, что я была нужна Брато для другого дела, но аривейцы спутали карты. Вот и всё, что от меня узнал Гротер. Про то, что Егор был на лайнере, и что мне там подсадили еще один имплант, я ничего не сказала, как не сказала и про то, что прошла обследование у ина Фрерика.

Сам поганец про имплант ничего не сказал и на мой вопрос – как обездвижил, ответил:

– Ты опытная девочка, сама умеешь обездвиживать, – и взгляд такой у него был при этом проникновенный, что надежда на короткую память аривейца испарилась в то же мгновение.

Вот так, не договаривая, наблюдая друг за другом, но сохраняя видимость равных партнерских отношений, мы прибыли на Латуве и теперь направлялись в отель, где должны были провести время до отправки на Чилай-ве.

В отеле нас ждал очередной взрыв латувеанской радости. И когда чету Ратценбергер проводили в их номер, мы с Гротером дружно выдохнули с облегчением.

– Наконец-то, – от души произнес аривеец, падая в удобное кресло. – Всегда не любил Латуве.

– Они милые, – я пожала плечами, останавливаясь у огромного панорамного окна во всю стену. – Самая дружелюбная планета.

– Угу, – усмехнулся за моей спиной Гротер. – Я как-то встречался с их агентом. Там от дружелюбия только место рождения. Заносчивый, надменный хам.

– Кто бы говорил, – хмыкнула я, разглядывая вид суетящегося города.

– Я не заносчивый, – голос напарника прозвучал совсем рядом.

Я обернулась и ткнулась носом в твердую аривейскую грудь. Подняв на Гротера взгляд, я усмехнулась:

– Зато озабоченный.

– Наследственность, – философски ответил тот, притискивая меня к толстому стеклу. – У нас дома все такие.

– Гротер, – я уперлась ему ладонями в грудь, – мы договорились…

Он перехватил мои руки и завел их наверх, прижав к прохладному стеклу.