Город, которого нет

У самого дна извивалась змея. Или угорь? Рыбки будто не замечали света. Что-то было с ними не так. Она прикрыла ладонью рот, когда поняла: задом наперед они плыли!

Откуда-то появились крабы с клешнями. Пучеглазые, с Митькину голову. Раковины, огромные, как лохань, приоткрывали створки, будто дышали. Диковинные рыбы: круглые, как шары, верткие да цветастые: желтые, синие… а которые и полосатые. И все – хвостами вперед, что ж это, матерь Божия?

Бесовская вода! Казалось, дно отодвинулось, стало глубже. Тая перекрестилась, не жива, ни мертва.

– Что это, Мить?

– Нечисто дело. Тикать надо! – Митька схватился за весла.

– Уже не надо, – сказали над ухом так ласково, что ее пробрало до мурашек.

Историк улыбался. Круглая штуковина на носу лодки светилась. На часы похожа, только стрелки острые, витые, а вместо циферблата – вязь неизвестных букв. Они тонко подрагивали, а воздух над ними дрожал и светился, словно втягивая в себя все, чего луч коснулся: крабов, раковины, рыб. Полупрозрачные, они двигались по этому лучу и пропадали в дьявольских часах.

– Вовремя вы, оборвыши, – весело сказал учитель.

Он повернул стрелку, и плакучая ива, под которой они дрейфовали, съежилась листьями, просыпалась в воду тонкими ветками, и белый остов ствола, похожий на рыбную кость, стал голым и мертвым.

– Мы случайно, – зачастила Тая, – мы больше не будем. И никому не расскажем, честное благородное слово! – от звука ее голоса луч задрожал сильнее, будто хотел запеть с нею в такт.

– Конечно, не расскажете, – блеснул моноклем историк.

Лодки болтались вровень. Митька метнулся, но Цапель легко, как щенка, приподнял его за шкирку.

– Пусти, колдун! – заорал Митька, – тебя не боюсь, часов твоих дьявольских…

– Это астролябия, – учтиво пояснил историк.

От спокойного, насмешливого голоса у Таи застучали зубы.

Историк с силой швырнул Митьку на дно лодки. Тот ударился затылком о банку и стих. В воде вставали со дна корабли, обнажались белые кости скелетов.

– Значит, так это работает… – Цапель подкрутил стрелки, и направил поганую штуку прямо на Таю.

Он почуяла, как рвануло из-под груди, воруя дыхание, высушивая кожу. Не вздохнуть. Закашлялась, и кашель вышел сухой, дребезжащий.

– Оставь, – заревела она, а горло жгло от удушья, – дьявол, марафетчик поганый!..

Историк наблюдал с интересом, покачиваясь, будто у школьной доски. Тая закрестилась часто, но страшный сон не проходил.

– Не умирает, – удивился учитель.