Отчаяние. Бомба для председателя

Тебе разрешили? Тебя не предупреждали, что мне можно говорить, а что нельзя?

Сашенька покачала головой:

– Нет, меня ни о чем не предупреждали…

– Я боюсь, если ты откроешь всю правду, свидание прервут…

– Мне сказали, что в вашей власти помочь мне…

– Если я сделаю то, что от меня требуют, тебя выпустят? Тебе это сказали?

– Не выпустят… Нет, в общем-то выпустят… Просто не в лагерь отправят, а сошлют – с правом работы по специальности…

– Ты же поэт, – Исаев наконец смог улыбнуться.

– Я учитель русского языка в начальных классах женской школы, Максимушка…

– Ввели раздельное обучение?

– И формочки… Как у гимназистов…

Не понимая толком зачем, он сказал:

– Очень давно я провел ночь в Харбине с Сашей Вертинским… Он пел пронзительную песню: «И две ласточки, как гимназистки, провожают меня на концерт…»

– Я слыхала эту песню… Он часто выступает…

– Где?! В Москве?!

– Конечно, – Сашенька вытерла глаза ладошками.

– Ты увидишь Саню, – повторил Исаев. – Только будь молодцом, ладно?

– Максимушка, вам ничего про меня не говорили?

– Нет.

Сашенька глубоко, прерывисто вздохнула; Максим Максимович чувствовал, как тяжело ей переступить в себе что-то; бедненькая, она хочет мне признаться в том, чего не могло не случиться за четверть века разлуки; он понял, что обязан помочь ей:

– Любовь, что бы ни было с тобою, с кем бы тебя ни сводила жизнь, я буду любить тебя так же, как любил.

И случилось чудо: ее старенькое лицо вдруг озарилось таким счастьем, такой пасхальной надеждой, что он наконец смог увидеть прежнюю Сашеньку, ту, которая жила в его памяти все эти годы.

– Вот сейчас ты стала неотразимо красивой, – сказал Исаев.

– Максимушка, – голос ее прервался, дрогнул; она резко откинулась, распрямила плечи, ему сразу же передалась ее струнная напряженность. – Любовь, – она улыбнулась через силу, – вы верите мне?

– Как себе…

– Вы верите, что я любила, люблю и буду вас любить и умру с вашим именем в сердце?

– Эта фраза – бумеранг, – Исаев тоже улыбнулся через силу.