Огарева, 6

Он ведь и актеру-то ничего толком показать не может, актерам неинтересно работать, им делается скучно, когда они видят его сонную физиономию.

– А ты чего злишься? Тебе ж с ним спокойно – никаких требований! Рисуй себе этюды, готовь персональную выставку.

– Я в творчестве не спокойствия ищу, я ищу в работе гибели.

– Иди в верхолазы, – предложил Чоткерашвили. – С твоей комплекцией сразу в ящик сыграешь.

Кешалава все же уговорил Леночку потанцевать с ним. Он танцевал по старинке, далеко отведя левую руку и прижимая к себе Леночку тыльной стороной ладони.

– Прекрасный джазовый коллектив, – говорил он, – обидно, что они играют в таком вертепе.

– Здесь очень мило, какой же это вертеп?

– Ну, все-таки. Они могли бы давать сольные концерты. А вам можно выступать с сольными концертами?

– Когда? У меня театр, в свободные дни – съемки, да и сейчас как-то не принято играть отрывки из спектаклей в концертах.

– Простите за нескромный вопрос, Леночка. Сколько вам платят в театре?

– Сто двадцать.

– Сто двадцать за спектакль?

Леночка устало усмехнулась:

– В месяц, Виктор, в месяц!

– А за картину?

– Моя ставка – двадцать пять рублей за съемочный день. Здесь у меня будет дней двадцать. Вот и считайте.

– Вам должны платить сто рублей в день, Леночка!

Актриса улыбнулась.

– Я стану миллионершей, а это плохо, Виктор.

– Почему?

– Потому что это убивает творчество.

– Ну, не знаю, лично мне, когда я сыт, лучше работается. Простите, Леночка, а вы замужем?

– Замужем.

– Я бы на месте вашего мужа умер от ревности: такая красивая женщина разъезжает одна.

– Мы с мужем исповедуем свободу.

– Да? Это как?

– Ну как? Трудно это объяснить. – Леночка вздохнула. – Пытаемся выстроить систему мирного сосуществования.

Метрдотель подошел к Кешалаве и сказал:

– Извините, дорогой, но уже очень поздно.

Кешалава протянул ему деньги, но метрдотель отрицательно покачал головой.

– Нет, спасибо. Вы уже за все заплатили. Я другое имел в виду – последний автобус уходит в город, мне пора домой.

По дороге в Сухуми так громко пели песни, что усталый шофер обернулся и зло сказал:

– Тише, пожалуйста, у меня перепонки лопнут.

Кешалава передал ему бутылку коньяка.

– На, милый, выпьешь дома, а сейчас не сердись, люди веселятся.

Он проводил Леночку до дежурной по этажу, взял ключ от ее номера, отпер дверь, пропустил актрису вперед и, пока она включала свет, быстрым, кошачьим движением запер внутренний замок.