Хроники закрытого города

Сколько раз она мечтала взглянуть в его синие очи, ощутить пряный вкус его губ, упасть в его ласковые объятия.

– Как же долго ты шёл, Никодим, – прошептала Агафья, не поднимая на него глаз.

– Да ты что, баба, рехнулась. Я же шаг в шаг за тобой…

– Да не о том я сейчас, – подняла она взор, и его окатило волной понимания.

– Агафья, – шагнул он к ней, не веря себе. Шутит ли? Издевается? – Смею ли я…

– Смеешь ли? – усмехнулась Агафья печально и прижала мужчину к шершавому стволу. – Тогда ты не спрашивал… – прильнула она к его напряженному телу.

– Тогда я был молод и глуп.

– А сейчас?

– А сейчас виноват и покорен.

– Хочешь ли?

– Безумно…

– Любишь ли?

– Безмерно. Но простишь ли меня?

– Попытайся…

Слов больше не требовалось, и забывшие ласку уста слились в сказочном поцелуе.

Миг откровения был грубо прерван громким треском сминаемых сучьев. Агафья отпрянула, неохотно отпуская внезапное долгожданное счастье, и торопливо сунула руку за пазуху.

Непонимающим взглядом осоловелых глаз смотрел на неё Никодим, а чресла его сводили сладкие муки.

– Не время сейчас, Никодим. Приди же в себя, – придвинувшись ближе, шепнула Агафья. – Ты стой и смотри, я сама всё.

Тот оторопело кивнул.

– Как же близко они подобрались… – застонала Агафья любимому в ухо.

В ту же секунду из-за кряжистого ствола кедровой сосны вывалились в просвет деревьев пять высоких фигур с автоматами наперевес и одна в офицерской фуражке с дитём на руках. Никодима пронзил острый страх, и скрутило живот.

– Живой, кроха. Держись, малыш, мы тебя вызволим, – едва слышно выдохнула она.

Диву давался мужик, не сводя глаз с Агафьи, а та смежила веки и, прижав разгорающийся камень к груди, зашептала:

– Войдивдушумою, светистинныйнеукротимый.

Непозвольврагамлютымтоптатьземлюкровную.

Вознесисьнаддеревьямисилойнезримой.

Простридланьсвоюнадомнойптицейвольною.

Пустьнадмиромкровавыйдождьизслёзпройдёт,

Аврагпришлыйсамсебяубиватьначнёт.

Толькотого, ктосчастьеврукахнесёт,

Несокрушимыйприказмойсторонойобойдёт.

Сказала и застыла недвижимой соляной статуей, лишь сжатые в узкую линию губы и подрагивание длинных ресниц выдавали её напряжение.

А по земле пополз жёлтый туман. Немцы застыли, заозирались, тараторя на своём тарабарском.