Вот идет цивилизация

Спустя минуту класс наполнился смехом и болтовней: восьмилетки занимали свои места за партами. Свой посвященный правилам деления урок я начал с того, что незаметно покосился на задний ряд. Там, напряженно выпрямив спину, аккуратно сложив руки перед собой на парте, сидела Сариетта Хоун. На фоне темного дерева классной мебели ее пепельно-серые косички и абсолютно белая кожа, казалось, приобрели желтоватый оттенок. Глаза ее тоже были чуть желтоваты: огромные бесцветные зрачки под полупрозрачными веками, которые – по крайней мере, пока я на нее смотрел – ни разу не моргнули.

Да, красивым ребенком я бы ее не назвал. Слишком большой рот; уши, посаженные почти под прямым углом к голове, и в довершение всего нос, длинный, странно кривой, спускавшийся почти до верхней губы. Да и одежда – белоснежное платье строгого покроя – играла злую шутку с ее истинным возрастом.

Закончив урок арифметики, я подошел к одинокой фигурке на задней парте.

– Не хотела бы ты пересесть поближе к моему столу? – спросил я ее так мягко, как только мог.

 – Так тебе будет проще разглядеть то, что написано на доске.

Она встала и сделала реверанс.

– Большое вам спасибо, сэр, но там, в первых рядах, гораздо светлее, чем здесь, а у меня от света болят глаза. Я чувствую себя гораздо лучше в темноте или в тени. – Она даже чуть улыбнулась… или мне это показалось?

Я кивнул. От ее вежливого, абсолютно безукоризненного по форме ответа мне почему-то сделалось не по себе.

Все время урока естествознания я постоянно ощущал на себе взгляд ее немигающих глаз.

Это действовало мне на нервы; я неловко возился с пособиями, и дети, заметив мою скованность, сразу же определили и источник напряжения. Они начали перешептываться и оглядываться на последнюю парту.

Коробка с бабочками на булавках выскользнула у меня из рук. Я наклонился, чтобы поднять ее, и в это мгновение класс – как один человек – громко охнул.

– Гляньте! Она снова делает это!

Я выпрямился.

Сариетта Хоун продолжала сидеть все так же прямо. Но волосы ее приобрели насыщенный каштановый цвет, глаза сделались голубыми, а щеки окрасились легким румянцем.

Пальцы мои стиснули край деревянной столешницы. Невероятно! Способна ли игра света и тени производить столь фантастические трюки? Нет… не может быть! Забыв про необходимость соблюдать достоинство педагога, я тоже охнул, девочка, казалось, покраснела, и тень вокруг нее сгустилась еще сильнее.

Нетвердым голосом продолжил я рассказ про чешуекрылых и их коконы.