Сказание о Доме Вольфингов

Тут радость вновь вернулась на лицо Вудсан, и она сказала:

– Кому ведома воля Вирд, до того как совершится его собственный вирд? Мой состоит в том, чтобы любить тебя, и по возможности помогать в делах… и я не отрекусь от него.

Она запела:

Пусть остры мечи городские, чужеземцев крепко копье,

Лишь кольчуга в битве, любимый, защищает сердце твое.

Шлем и панцирь тебе привычны, и как трэл в наготе своей,

Ты не выйдешь на поле боя – а в обличии Королей.

Он вздрогнул и, чуть покраснев, ответил:

Знаешь ты, Солнце Лесное, битвы обычный путь,

И поначалу панцирь защитит мою грудь

От копья бегущего труса, от стрелы, что летит наугад, —

Так нам велит поле боя: смерти глупой никто не рад,

Но прежде конца сражения, едва только дрогнул враг,

Вождь виден не по доспеху – по крови, алой как мак.

Ран не получит столько кметь, подневольный трэл.

Вождь, выходя из битвы, никогда не бывает цел.

И все же, улыбнувшись, она сказала в ответ:

Внемли мне, о Волчий Пастырь; скажи, коли жизнь в бою

Окончишь, неужто Волки смерть не оплачут твою?

Тот, кто хочет согреться и разводит костер,

Не станет к стволу яблони прикладывать свой топор.

Или должна я в могилу от горя навечно сойти,

Лишь потому что в битве – ты словно вихрь на пути.

Так что внемли моей просьбе, и на твоих плечах

Кольчуга пусть будет и если забудут все о мечах.

Тогда придешь невредимым с южных ратных полей,

Сядешь со мной среди буков и будешь живого живей.

И она поцеловала мужа, и прижалась крепко, и положила руку на грудь ему; он же, радуясь, ответил со смехом:

Мудрость твоя известна, долго дано тебе жить,

Но люди часто горюют о том, что лишь может быть.

Ты сердцем ныне как дева, нежная словно цвет,

Что расстается с любимым на самой заре своих лет.

Ты знаешь секиры тяжесть и остроту меча,

Знаешь как под ударом, широким замахом сплеча,

Рушатся и железо, и силы с опытом власть.

Однако жива будет слава, а вирд воина – пасть.

Чем может лихое железо, металл, что ковали рабы,

Устрашить Короля народа, сына своей судьбы?

В свой черед засмеялась она… громко, но так нежно, что сладость голоса ее сплелась с первой песней только что пробудившегося на ветке рябины дрозда:

Хоть и Божия дочь я, но все же неведомо мне

Откуда сия кольчуга, в каком ковалась огне.

Но ты будешь в ней на поле, покуда играет меч,

Хоберк сей не раскроишь, мечом его не рассечь —

Жизнь твою сохранит он, примет любой удар.