Дом в Порубежье

В ней покоились рядом и атомы истлевшей мебели и те, что принадлежали некогда давно уже мертвому Рыжику.

И тут я сообразил, что не помню, чтобы брел по колено в пыли после своего пробуждения. Да, несчетные века промелькнули передо мной, пока я стоял у окна, но нельзя было сомневаться в том, что еще больше времени миновало, пока я спал. Я вспомнил, что засыпал в своем кресле. Где же оно? Я глянул в ту сторону, где прежде находилось кресло. Конечно же, от него не осталось даже следа. Я не мог сообразить, исчезло оно до того, как я проснулся, или после.

Если бы оно просто истлело подо мной, то я – вне сомнения – пробудился бы, упав на пол. А потом я подумал, что густой слой пыли мог смягчить мое падение; так что, наверно, я проспал на пыли миллион лет или более.

Но пока мысли эти бродили в моей голове, я вновь поглядел туда, где прежде стояло кресло. И тут впервые заметил, что на пыли между мной и окном нет даже следа. Но ведь после моего пробуждения миновали не века – десятки тысячелетий.

Вновь задумчивый взгляд мой обратился к месту, где некогда стояло кресло. И тут рассеянность исчезла: там, где прежде находилось оно, вытянулась припорошенная пылью продолговатая горка. И все-таки покров ее был не настолько плотен, чтобы я не сумел догадаться, что именно скрывалось под ним. Я понял – и знание это повергло меня в трепет, – что передо мной находятся человеческие останки, расставшиеся с жизнью много веков назад… и лежали они как раз там, где я уснул. Труп, укрытый пылью, словно черным одеялом, покоился на правом боку, обернувшись спиною ко мне, Я различал каждый изгиб тела.

Медленно паника стала овладевать мною… я понимал, что должен был упасть именно так, когда кресло мое наконец истлело.

Тут я стал понимать, содрогаясь не телом – душою; и ужасная, непереносимая мысль постепенно овладевала мной, превращаясь в уверенность. Тело под этим пыльным покровом принадлежало мне самому. Я не стал искать доказательств… потому что знал это, и лишь удивлялся тому, что так долго не понимал простейшую вещь.

Теперь у меня не было тела.

После я покоился, пытаясь приспособиться к этой мысли. Долгое время прошло – не знаю, сколько тысячелетий, – и я обрел некоторое спокойствие, позволившее мне обратить внимание на то, что происходило вокруг.

Наконец продолговатая горка осела, сравнявшись с остальной пылью. Новые атомы нечувственно оседали на скопившийся за эоны могильный прах, Долго я стоял, отвернувшись от окна.