Сердце Ангела. Преисподняя Ангела

– Это что-то уж слишком серьезно…

– Серьезно? Это же прекрасно!

Она сбросила лифчик, расстегнула помятую юбку и осталась в одних чулках с пояском.

– Женщина – это радуга, а мужчина – молния и гром. Вот, смотри.

Она откинулась назад и выгнулась мостом с ловкой грацией цирковой гимнастки. У нее было тонкое сильное тело, под кожей цвета корицы видна была нежная игра мускулов. Плавный рисунок ее движений напоминал переливчатый лет птичьей стаи. Она уперлась руками в пол, воплотив безупречную радугу. Это медленное, легкое движение было совершенно, как все нерукотворные чудеса.

Она опускалась все ниже, и вот уже опиралась лишь на локти и ступни. Никогда еще я не видел такой божественно-бесстыдной позы.

– Я – радуга, – прошептала она.

– Молния бьет дважды.

Я пал пред ней на колени, ярым псаломщиком охватил алтарь ее чресел. Но она, словно в пляске лимбо[46 - Индийский танец. Танцующие должны сильно выгибаться назад.], подалась вперед и поглотила меня. Радуга превратилась в тигрицу.

Я чувствовал, как пульсирует ее плоский живот.

– Не двигайся, – шепнула она, в ритме сердца сокращая потаенные мышцы.

Я едва не закричал, когда блаженство достигло зенита.

Епифания примостилась у меня на груди. Я ласково потерся губами о ее влажный лоб.

– А с барабанами еще лучше, – промурлыкала она.

– Вы, что же, при всех это делаете?

– Бывает, что в человека вселяются духи. Когда танцуешь банду или на бамбуше. Тогда мы пьем и пляшем всю ночь и любим друг друга до утра.

– А что такое банда и бамбуше?

Епифания с улыбкой тронула мои соски.

– Банда – это танец во славу Гуэде. Священный танец, злой и бешеный. Его всегда танцуют в хонфоре общины. Хонфор – это храм.

– А Ножка говорил «хамфо»…

– Это одно и то же, просто диалекты разные.

– А бамбуше?

– Бамбуше – просто вечеринка. Это когда община хочет немножко выпустить пар.

– Вроде церковного пикничка?

– Ага. Только интересней.

В тот день мы были как блаженные нагие дети.

Мы смеялись, бегали в душ, опустошали холодильник, говорили с богами. Епифания поймала на радио какую-то пуэрториканскую станцию, и мы плясали, обливаясь горячим потом. А когда я предложил пойти куда-нибудь поужинать, моя мамбо с лукавым смешком заманила меня на кухню и там перемазала нас взбитыми сливками. Даже у Кавано Джимми Брильянт и его пышногрудая Лил не едали ничего слаще.

Когда стемнело, мы подобрали с пола разбросанную одежду и перебрались в спальню.