Обезьянья лапка

Его рассказ был настолько впечатляющим, что собственный смех показался слушателям неуместным.

– А почему бы вам не загадать желания, сэр? – нашелся Герберт.

Старший сержант посмотрел на него так, как взрослые смотрят на самонадеянную молодежь.

– Я загадывал, – тихо ответил он, и его румяное лицо побледнело.

– И что, эти три желания и правда исполнились? – спросила миссис Уайт.

– Да, – ответил Моррис, стукнувшись зубами о бокал.

– А еще кто-нибудь загадывал желания? – не унималась она.

– Да, человек, который первым держал эту лапу в руках, – произнес он. – Не знаю, каковы были его первые два желания, но в третьем он пожелал своей смерти. Так лапа оказалась у меня.

Тон его звучал настолько серьезно, что в комнате воцарилось гробовое молчание.

– Если вы уже загадали три желания, то, выходит, она вам больше не нужна, Моррис, – сказал наконец старик. – Зачем вы ее храните?

Военный покачал головой.

– Наверное, из прихоти, – медленно проговорил он.

– Если бы у вас была возможность загадать еще три желания, – произнес старик, глядя ему в глаза, – вы бы воспользовались ею?

– Не знаю, – ответил тот, – не знаю.

Он взял лапку и, покрутив между пальцами, вдруг бросил ее в огонь. Уайт вскрикнул, нагнулся к камину и вытащил ее.

– Лучше бы ей сгореть, – мрачно констатировал старший сержант.

– Если она вам больше не нужна, Моррис, – сказал тот, – отдайте ее мне.

– Нет, – наотрез отказал ему друг, – я выбросил ее в огонь. Если вы сохраните ее, не обвиняйте меня в том, что произойдет. Будьте благоразумны, бросьте ее обратно в огонь.

Тот покачал головой и стал внимательно изучать свое приобретение.

– Как это делается? – спросил он.

– Нужно зажать лапу в правой руке и произнести желание вслух.

– Прямо как в «Тысяче и одной ночи», – заключила миссис Уайт, встав из-за стола и начав накрывать ужин. – Слушай, а может, пожелаем, чтобы у меня было четыре пары рук?

Раздался хохот, но как только мистер Уайт достал из кармана талисман, старший сержант с тревогой схватил старика за руку.

– Если уж и загадывать, – сказал он угрюмо, – то что-нибудь разумное.