Голубая роза

Я бы с лёгкостью проигнорировала тот факт, что какой-то сторонний наблюдатель погружается из-за меня в ад, если бы – вольно, или невольно – желающий зла мне – или кому бы то ни было – тип, погружаясь в ад сам, не тащил за собой меня, или того, из-за кого он, собственно, в этот ад и погружается…

Предположим, сторонний наблюдатель, созерцая ваше отражение в омуте своего внутреннего мира, не испытывает к вам негатива; всё равно, даже в этом случае, может оказаться, что наблюдающий вас не обладает достаточным набором знаний, опыта, чтобы сделать хотя бы приблизительно верные выводы в отношении отражаемого в его источнике.

Или, он может оказаться попросту больным в период наблюдения, или воды его внутреннего мира могут оказаться замутнены из-за семейных неурядиц, например.

Или, в конце концов, «наблюдатель» может оказаться писателем, и, параллельно за наблюдением и анкетированием чьей-то жизни, писать роман, то есть быть, мягко выражаясь, несколько не в себе, и, по этой причине, путать сведения, что нужно фиксировать в анкете, с теми данными, что нужно сохранять на страницах своей рукописи, в другом файле…

Это частое явление, на самом деле.

Меня, например, прописали однажды по несуществующему адресу, а когда я указала работницам паспортного стола на ошибку, они исправили её, выдав новый паспорт под другой фамилией, с отметкой о вступлении в брак. Я смотрела в глаза этим девушкам – паспортисткам – точно зная, что они меня не видят. Первый раз они ошиблись бог знает по какой причине, а второй раз из страха, что вскроется первая ошибка…

Притом, что паспорт – главная анкета любого землянина, чем как не рукописью писателя в мундире паспортистки можно считать тот мой паспорт? Нет сомнения, стороннего наблюдателя как синоним объективного созерцателя, как созерцателя-зеркала, не существует в природе.

Вот почему, по-моему, история, чья бы то ни было, и любая, даже «объективно-анкетная», рассказанная не субъектом истории, но сторонним наблюдателем сравнима… с пенным гребнем волны, состоящей из неучтённых несчётных, неисчисляемых обстоятельств, штрихов, деталей и факторов.

Пенный гребень, как известно, это воздух, миллиарды пузырьков в тонкой водной оболочке. Пузырёк лопается и остаётся микрочастица воды, которая тут же сливается с неисчисленными, потому неучтёнными обстоятельствами. В то же время, пена создаёт некий образ, несёт определенную информацию, и, как бы ни был мал лопнувший пузырёк, итогом, история приобретает новый оттенок.