Тысяча шагов в ночи

Явно довольный, он задал следующий вопрос: – Какое у тебя родовое имя, Миуко?

– Отори, – ответила она. – Отори Миуко.

– А, дочь трактирщика. – Его взгляд путешествовал по ней, от спутанных волос и вниз по изодранной одежде к босым ноющим ногам, а затем устремился к тропинке, которую она проложила по грязи, где среди обмякших и почерневших листьев валялось несколько пожухлых папоротников. – Думаю, ты представляешь собой нечто гораздо большее.

Быстро, так быстро, что она едва ли смогла уследить за ним, он сократил расстояние между ними.

– Шаоха. – Его горячее дыхание обожгло ее лодыжку.

Слово заставило вздрогнуть. Женщина-смерть. Демон. Так ее называл Лайдо. И отец.

Приподняв колено, Миуко с удивлением поняла, что ярко-синее пятно разрослось. Теперь оно покрывало обе ее ступни, от подушечек пальцев до свода стопы, просачиваясь к пяткам.

Где оно остановится? На лодыжках? Икрах? Бедрах? Прекратится ли это когда-нибудь или, в конце концов, охватит все тело, от кончиков пальцев до макушки?

– Я считал тебя легендой, – сказал доро.

Несмотря на охвативший ее ужас, Миуко едва не рассмеялась.

– Меня?

Все еще склонившийся над ее ногами, он повернул голову под самым неестественным углом.

– Тебя. Женщина-смерть – это разновидность злобного демона, подобных которому мир не видывал уже много веков. – Затем он выпрямился и сморщил нос, словно от Миуко исходил дурной запах.

Миуко ухватилась за его слова, что наполнили ее надеждой.

– Правда?

Если она все-таки не была демоном, то смогла бы возвратиться домой. Отец принял бы дочь обратно, расцеловывая в обе щеки и заявляя, как похожа она на мать, а Миуко, чувствуя облегчение от своего возвращения, не стала бы возражать.

– Да. – Доро ягра поднялся. – Пока.

– Подожди. – Пошатываясь и ощущая слабость в коленях, Миуко встала на ноги.

Он улыбнулся. Искры вырвались из обугленной дыры на одной из его щек.

– Недолго, если тебе повезет.

– Но я не хочу быть злобным демоном!

– Почему нет?

– Потому что…

– Полагаю, ты убеждена в том, что должна оставаться незаметной, – сказал он мягко, почти мечтательно. – Думаю, тебя учили, что величие не принадлежит тебе, а желать его – порочно.