В объятиях сердца

Без искреннего желания сделать приятно, а не только ради того, чтобы выкурить меня из защитных стен.

Да. Я точно дура с самой тяжёлой стадией мазохизма.

Наверное, когда всю жизнь тебя непрерывно переполняет боль – как физическая, так и моральная, в итоге ты к ней привыкаешь настолько, что потом уже без неё не можешь.

Только так я могу объяснить, почему не переставала ждать от Адама снисхождения и хотя бы крупицы человеческого отношения. Не как к вещи, а как к женщине. И по той же причине поддавалась своим чувствам к нему, несмотря на то, что заведомо понимала – это лишь повысит возможность выбраться наружу и приведёт к моим новым страданиям.

И зная свою дурацкую привычку напрасно ждать от людей лучшего, я бы мучилась в своём склепе до самого последнего дня наших с Адамом секс-отношений, однако эпизод с Виолой, к счастью, всё изменил.

Очередная лавина ревности, обиды и боли каскадом спадала на меня всё то время, пока я наблюдала за их страстью на диване. Но не это добило меня и наконец уничтожило все мои бессмысленные надежды, а томный взгляд Виолы, окрашенный слепой любовью.

Она стонала под ним, целовала, умоляла взять её, отдавала всю себя и даже не понимала или же не хотела понимать, что Адам дарует ей толику своего внимания не потому, что хочет её, а потому что вновь ведёт игру, главная задача которой – вытащить меня.

И Виола жила так больше пяти лет. Надеялась, что рано или поздно он изменится и из всех своих счастливиц выберет именно её, попутно день за днём ожидая уникальный момент, когда ей перепадёт хоть немного его любви и ласки.

Глупая, наивная, очарованная им идиотка. Такая же, как сотни других. И такая же, как и я!

В этом мужчине нет любви ни к кому, кроме себя. Нет и никогда не будет. И я не желала больше быть похожей на Виолу. Я не собиралась и дальше чего-то ждать от Адама. Это бессмысленно. Больно. И обречено на провал. И я не могла допустить, чтобы он выиграл, добравшись до меня.

И лишь тогда, когда я стопроцентно поняла и приняла этот факт, мне удалось наконец усовершенствовать свои «стены» по максимуму, сумев дать Анне то, что Харту в ней не хватало, а затем уйти в себя настолько глубоко, чтобы больше не видеть и не слышать ничего, что будет происходить между ними дальше.

Последнее, что я помню перед полным отрешением – это стонущая на Харте Виола, и его пальцы, ласкающие её промежность. Всё. А дальше провал, в котором я толком не видела дальнейшие будни Анны.