Волчье кладбище

Возможно, душевная боль уже перестала посещать Адама.

А я всегда думал, что скандинавы в этом смысле экономны до умопомрачения, что любой пригорелой кожице у них найдётся толковое применение. Не совсем верно. Они просто не жарят картошку до чёрных краёв, как мы привыкли это делать, и не солят без того солёную рыбу. Иначе говоря, меньше масла и соли тратят, оттого лишнюю хворь не цепляют. Нам же только повод дай поныть.

Переодевшись в шорты и майки, мы спустились и встретили неприветливую фигуру Дарта в дверях, что выходили в сад с западной стороны.

За зарослями пятнистой расторопши прямо по центру от здания университета располагалось поле для игр, а за ним – лес, Волчье кладбище с его тёмными страхами и легендами. Дорога, огибавшая поле справа, вела к церкви, слева – в деревню, мимо сторожки лесника. За сторожкой, мили через три, лес заканчивался крутым обрывом в глубокий карьер.

Нам были вручены лопаты, вёдра и тележка.

Я прикинул фронт работ.

– Оставить землю в развороченном виде? – спросил я.

Дарт, кажется, оскорбился таким предложением, кончик его носа, похожего на бушприт парусника, дёрнулся всего раз, но достаточно красноречиво.

– Не говорите глупостей, Гарфилд!

Он швырнул нам под ноги несколько пакетов с семенами.

– Мистеру Кочински всегда нравились растения попроще. Понимаете, мистер Карлсен?

– Конечно, сэр, – учтиво сказал Адам, он рассматривал вилы в руке. – Кто знает, что с нами всеми было бы, предпочти мистер Кочински простым растениям старые добрые розги.

Дарт почти подавился.

– Я непременно доложу ваши слова, Карлсен. Вы об этом пожалеете.

– Мне не о чем жалеть, сэр. Я – лишь чёртов иностранец.

Адам снял очки и протёр их о майку.

– Кому если не мне выкорчёвывать на вашей земле всё живое, сэр, с корнями и молоком Богородицы?

Я закатил глаза.

Дарт бросил на Адама взгляд в упор, такой злой, будто хлестнул кнутом по лицу.

В три часа солнце палило, казалось, как в древней Ниневии.

Над полем роем разъярённой мошкары летали «Дикие коты» и «Муфлоны». «Яйцезахватчики» и «Кастраты» называли мы команды менее официально.

Сыпалась обычная брань. Хрюшка Мэтью, честно облачённый в форму, продавливал скамью, обливаясь потом. Тренер, мистер Горден, муштровал свои батальоны и периодически ругал за сквернословие, если в эти моменты где-нибудь маячил силуэт проректора или кого-то из преподавателей.