Аян

Но скоро притихли и с любопытством просили показать мои картины. Некоторые упрашивали понравившуюся работу им подарить или продать, какие-то картины мне не терпелось отдать самому.

Я продолжал поиски путей к морю, и потому особенно странным мне самому казалось, что, погружаясь при любой возможности в изучение вакансий и тонкостей рабочих виз куда-нибудь в Малайзию, рисовал я абсолютно другие сюжеты. Тёмные пещеры, подсвеченные факелами, зеленоватые камни на склонах сопок, корни и ветви большого раскидистого дерева – этому мотиву вообще был посвящён целый ряд работ.

И ещё мне начали сниться ненормальные сны. Снился жар. Именно жар – без картинок, без осознания себя. Только раскалённое дыхание во тьме. Просыпаясь, я садился рисовать. Это успокаивало. Я отпускал контроль разума и будто со стороны наблюдал за своими руками и тем, что появляется на холсте.

Однажды на картине получилось что-то вообще неожиданное: в рассветных лучах – колыбелька посреди степи, сама тоже излучающая мягкий свет.

В то утро я, как всегда, захватил картину на работу. Очень хорошо помню слова Вероники, когда она её увидела – они стали спусковым крючком для всех больших перемен в моей жизни. Она в своём стиле, – Аян улыбнулся, – прямо, без попыток смягчить сказала то, что я сам боялся себе сказать: «Ты занимаешься не своим делом. Увольняйся. Тебе нечего делать в продажах». И я, наконец, решился. Картину отдал Веронике, и в тот же день написал заявление.

Рустам весело глянул на Аяна.

– Да, эта картина, собственно, поменяла не только твою жизнь. Она до сих пор висит у нас, кстати. В рамке, в нашей спальне, – он взглянул на супругу.

Вероника в задумчивости потянулась к лежащим рядом дровам для костра, выцепила небольшую ветку, сунула одним концом в пламя, подожгла. Подождала, пока кончик разгорится, подняла ветку, рассматривая тлеющий огонёк, потом бросила её в костёр целиком и сказала:

– Я когда увидела эту картину, поняла – моя. Хотя не сразу поняла, почему.

Вероника ласково посмотрела в сторону одной из палаток. Рустам тоже повернул голову, прислушался:

– Пойду, проверю её.

Его силуэт растворился во мраке, застывшем за пределами светового круга костра. Тихонько зажужжали молнии – Рустам аккуратно открывал палатку.