Альма. Ветер крепчает

Жозеф выходит, минуя Вожеланда, поднимается на один пролёт к офицерским каютам, потом ещё, по лестнице напротив.

И вот он наконец под небом с парусами, среди моря и ветра. Двадцать пять сияющих полотен. Он озирается кругом. Как будто в монастыре или женском пансионе вывесили на солнце все простыни. Три тысячи квадратных метров крепко натянутой парусины. И огромный белый флаг торгового судна реет над кормой. От ветра, от брызг взрываемой носом воды, от криков последних береговых птиц не замечаешь, как скрипят корпус и мачты.

На этот корабль ушёл целый лес. Дубы, вязы, тополи – тысячи деревьев пересекают теперь океан.

«Нежная Амелия» насчитывает тридцать пять метров в длину и восемь в ширину. Жозеф ступает на шкафут – мостки, настеленные рядом с висящей над палубой шлюпкой. Кажется, он прекрасно знает судно. Жозеф поднимает взгляд к небу. Вверху, на тридцатиметровой высоте над уровнем моря, матрос сидит на мачте, точно комар на залитой солнцем простыне.

Жозеф замечает на баке двоих, о которых говорил Вожеланд.

Он замедляет шаг. За их спинами виднеются плечи и волосы носовой фигуры, вырезанной из ореха и выкрашенной в неаполитанский жёлтый. Она изображает четырнадцатилетнюю Амелию, единственную дочь Бассака, летящую в ночной рубашке над волнами. В честь неё корабль и назван «Нежной Амелией».

Двое судовых офицеров смотрят, как приближается Жозеф.

– Это ты Жозеф Март? – спрашивает Абсалон.

– Я.

– Мы уже познакомились с твоей макушкой, пока ты болтался ею вниз, – шутит второй, разглядывая его.

– Кажется, у вас есть для меня работа.

– Пуссен говорит, ты неплохо смыслишь в его ремесле.

Жозеф не отвечает. С чего бы плотнику это выдумывать?

– Пока что поработаешь с ним.

– Мы будем у берегов Гвинеи меньше чем через два месяца. Нужно подготовить судно.

– Там работы хватает, – зачем-то прибавляет стоящий рядом врач.

– Спускайся. Плотник внизу.

В знак прощания Жозеф приставляет ко лбу большой палец, будто касается невидимого козырька. Он спускается с бака, скользнув на палубу через широкий открытый люк.

И успевает услышать, как за его спиной те двое перекидываются замечаниями:

– Он колдун, не иначе. Как он так выкрутился?

– Не думал, что мы его увидим в живых. Гардель никого не прощает.

Шум рубанка Жака Пуссена перекрывает голоса. Жозеф ныряет в утробу судна.

– Вот и ты, – говорит Пуссен.

С ним ещё двое.

– Иди к тому пареньку с пилой. А то у него ничего не выходит.

Жозеф повинуется.