Бисерная игла

– Ты же сообразительный, Рукоумов, – продолжал Архимед, – ты ведь копаешь, если не глубже всех, то лучше всех. Копай ты с пониманием ситуации, то я бы уже подох. Я был бы пленен или казнен. Хотя, мои секреты так опасны, что они, скорее, на говно изойдут, чем позволят жить. Да и с чувством юмора там туговато. Так что, видать, был бы я предан водам Леты без суда и следствия…

– Не двигайся, – Григорий знал, что через минуту в чебуречной будет не протолкнуться. Надо было всего-ничего – успеть.

– Видимо, эти законы не сломить, да? Что ж, ты будешь крайне удивлен, – хрюкнул мужик.

Жирная туша дернулась к кухне с необычайной резвостью. «Невозможно быстро», – отметил про себя агент. Грохнула пара выстрелов, кто-то выронил из руки стакан. С хлюпаньем громада мяса медленно перевалилась через бортик, откуда производилась подача еды. Рукоумов подскочил к перегородке, чтобы не терять цель из виду. Колоссальная масса падала вниз будто в замедленной съемке. Как только гигантский живот соприкоснулся с кафельным полом, мужик, задрожав, лопнул.

Мгновения тянулись как патока. Григорий стоял, оглушенный, держа на прицеле расплывающийся контур жидкости, похожей на разведенное в воде мыло. «На пол!», «Не двигаться!», «Где он, Рукоумов?», «Рукоумов?», «Рукоумов!». Черные тени на границе восприятия что-то хотели от него, но мужчина был бессилен. Радужная лужа, все меньше походившая по форме на человека, расплывалась, оставляя Григория наедине с собой. С годами его не оставило странное чувство.

Жучок, проедавший непоколебимую уверенность в том, что, когда ты подстрелил человека, он непременно умрет, истекая кровью. Это, конечно, был фокус. Поставивший, однако, под сомнение реальность. Страшный удавшийся фокус.

–

Рукоумов потрогал себя за руку. Выступающие широкие вены и седеющие волосы обменивались с ладонью теплом. По-хорошему, надо было уже заканчивать, но сегодня хотелось продолжить. Принести грелку, плед и конкретно догнаться. И, раз уж самогон закончился, оставался только абсент.

Зеленый змий – это он. Водка и самогон – два широких мосластых красных кулака, отправляющие тебя в нокаут из азартного пыла деревенской драки, а зеленый змий, кусающий в шею, заставляющий содрогнуться от горячести впрыснутого яда – это, несомненно, был абсент.

Григорий не любил заморачиваться и презирал показуху, потому даже абсент всегда пил в чистую, не отвлекаясь на церемониальное сожжение сахара или разбавление спирта водой.