Мученик

Эхо в голосе тоже пропало, значит оно искусственное. Чего он так паникует? Надо срочно всё проверить. – Не смей мешать моей работе! Никто никогда в жизни не вмешивался, это неправильно! Подчинись мне, человек!

– Если хочешь, чтобы никто не вмешивался, то делай всё как положено! – ответил я, игнорируя протесты Наблюдателя, голос которого внезапно сорвался едва ли не на визг. – Я просто аккуратно сложу документ и отправлю его, раз уж ты не удосужился сделать это сам. Так, что тут написано… эй, что за дела?!

Я развернул листок бумаги и увидел аккуратную приписку красивым почерком.

Сначала символы были мне непонятны, но почему-то через несколько секунд пришли в движение и сложились в понятные мне буквы. “Безнадежный случай, прошу разрешение на отказ в перерождении и дальнейшее устранение.”.

Если бы у Наблюдателя были глаза, уверен, он бы сейчас их виновато опустил. И все же, он не встал с кресла, чтобы меня остановить, а беспомощно сидел за столом, опираясь на него обеими руками. Он ничего не сделал, хотя мог бы подбежать и вырвать листок силой.

Может ли быть такое, что он, как исходит из его имени, и сейчас не может вмешиваться в то, что я делаю? Хе-хе, кажется, я угадал. Наблюдатель может только наблюдать.

В любом случае, надо что-то исправить. Хрена с два я останусь в этом мире с этим придурком, или дам себя “устранить”. Или что они там планируют делать с теми, кто не перерождается!? В любом случае, я этого не допущу.

Я засунул руку в карман брюк и судорожно нащупал там разбитую шариковую ручку, чернила которой размазались по всей внутренней части кармана, а некогда красивая форма золотого корпуса превратилась в смятый кусок металла с острыми краями, как у консервной банки, открытой старым консервным ключом.

Это был подарок от сестры, который мне действительно нравился, поэтому я всегда носил эту ручку с собой.

Разумеется, я порезался об острые края, но меня это сейчас не особо волновало. В порыве от захлестнувшей меня ярости, я быстро написал то, что казалось мне логичным объяснением ситуации, после чего я быстро свернул бумагу, еще сильнее заляпывавшуюся от этого кровью, что текла с моего пальца по ручке.

Когда я отправил записку в трубу, она издала тихий звук пылесоса, всосавшего мелкий мусор.

Ф-ф-ф-тшух.

С триумфом, я развернулся и с надменной улыбкой посмотрел на замершего в кресле Наблюдателя. Тот поджал губы, но ничего не сказал. По его трясущимся сжатым кулакам можно понять, что он был, мягко говоря, возмущён.